Хмель сразу же начал выветриваться из головы, когда я поднялся и принялся осматривать многочисленные ящики этого сооружения, которое практически все из тех самых ящиков и состояло. Периодически я поглядывал на спящую графиню. Думать тут было не о чем, во всех ящиках, кроме одного, ключи вставлены в замки. Это было глупым решением. Следовало и этот ключ оставить на своем месте, тогда на фоне всех остальных ящиков этот не выделялся бы, а потенциальному вору пришлось бы повозиться, прежде чем проверить каждый, дабы найти нужный. Учитывая же количество этих самых ящиков, для того, кто не знает, что и где находится, нужен был как минимум час, чтобы все как следует осмотреть, а у воров обычно в распоряжении гораздо меньше времени. Но графиня слишком умной мне не показалась, так что то, что это ее решение так сильно облегчило мне жизнь вместо того, чтобы ее осложнить, было все-таки довольно закономерно.
– Вместо того, чтобы любовью заниматься, ты по чужим столам шаришь, поздравляю, Петр Алексеевич, ты истинный извращенец, – тихонько пробормотав это напутствие, я открыл пресловутый ящик и, заглянув внутрь, увидел то, что и хотел увидеть – аккуратно свернутые бумаги с взломанными печатями, похожие на письма. Брать или не брать? Вот в чем вопрос. Еще раз оглянувшись на Анну Каролину, я вытащил одно письмо наугад и повертел его в руках. Письмо было без обозначения адресата, скорее всего, доставлено курьером или отдано лично в руки графине Ожельской. Открыв его, я поднес поближе к свече и принялся читать. Написано оно было на немецком, что уже вызывало определенные подозрения.
Пару раз графиня повернулась и весьма неэстетично всхрапнула, тогда я замирал, чувствуя, как бешено колотится сердце, боясь, чтобы меня не застали врасплох, потому что объяснить подобное было бы сложновато. Прочитав письмо до конца, я задумался, а затем выгреб все, что было в секретере, и выбрал письма, их было всего три, запечатанные подобным образом. Остальные принадлежали, вероятно, многочисленным любовникам графини, и их содержимое вызывало у меня тошнотные спазмы, настолько они были фальшивы и от них просто несло пороком. Только одно из них резко отличалось от остальных, оно не было подписано, но и стихи были хороши, и чувствовалась искренняя влюбленность автора. Письмо тоже было написано на немецком, и я даже догадываюсь, чьему перу оно могло принадлежать. А может, это и хорошо, что у нас с ней ничего не получилось, а то еще какую-нибудь болезнь подхватил бы, учитывая количество весьма откровенных опусов.
Быстро запихав остальные письма на место, я спрятал те, что отобрал, за пазуху, закрыл секретер и сунул ключ на место под ножку. Проведя по сюртуку, проверяя, чтобы ничего нигде не торчало, я внезапно напомнил самому себе де Брильи в известном фильме, который всю дорогу носился с бумагами Бестужева для французского правительства. Ассоциация была настолько сильной, что мне пришлось прикусить костяшку указательного пальца, чтобы не заржать.
Еще раз посмотрев на спящую графиню, я подхватил канделябр и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Мне было, о чем подумать. Те письма, которые сейчас лежали у меня за пазухой, были адресованы графине не кем иным, как Фридрихом Вильгельмом, отцом Карла Фридриха, кронпринца Пруссии. В этих письмах он всячески поощрял связь между сыном и графиней и даже призывал ее действовать более упорно, погружая нелюбимого сына в пучину развращенности. Также в том письме, которое я мельком просмотрел, Фридрих Вильгельм высказывает опасения по поводу того, что Австрия все более и более отдаляется в сторону Англии. Видимо, Карл решил таким образом упрочить свое пошатнувшееся положение, потому что роль императора в Священной Римской империи все больше и больше напоминала синекуру. И в этом своем стремлении он не брезговал ничем, даже пригласил в качестве учителя для Марии-Терезии Бенгеля, после рождения сына. Неокрепший разум девочки-подростка очень гибок, а лютеране могут быть крайне убедительны. Тем более что опыт сосуществования с католиками у них имелся и довольно неплохой. Высказавшись, король Пруссии требовал от графини усилить влияние на отца, чтобы тот хотя бы разузнал, к чему все скатывается.
Для меня же эти наметки значили лишь то, что Карл серьез решил выдать дочь за Фредерика. Лично я считаю эту партию не слишком разумной, но лишь в разрезе самой принцессы. Все-таки артист Фредерик, если судить по донесениям Бестужева, тот еще. Да и для меня этот вариант просто отвратителен: тандем Австрия – Великобритания доставил в другой, известной мне истории так много геморроя, что и не вышепчешь. Но этот тандем вредит прежде всего Франции, да и Пруссии, чего уж там. Поэтому Франция хочет вернуть в Польше трон Лещинскому и породниться так срочно с такой темной лошадкой, как я, дабы получить поддержку в случае чего.
Могу ли я как-то использовать эти письма? Пока не знаю. Но графиня не простой финтифлюшкой оказалась, и подозрения Румянцева в том, что она причастна к шпионажу, только что нашли свои подтверждения.
