– Вы один из русских офицеров, сопровождающих герцогиню Орлеанскую? – Девушка поднялась и тут же охнула, но я подхватил ее за талию, помогая устоять на ногах.
– Да, разрешите представиться, подпоручик Петр Михайлов, – держать ее было приятно. Девчушка была совсем молоденькая, худенькая, но у нее была теплая, нежная кожа, а еще от нее пахло свежескошенной травой. Да она бунтарка, которая похоже свалила из замка, чтобы искупаться в каком-нибудь из многочисленных прудов, разбросанных по парку. За прудами следили гораздо более тщательно, чем за собственным телом, чтобы золотые рыбки, невероятно чувствительные к различным загрязнениям, не передохли.
– Я увидела какую-то тень, когда возвращалась от… – она закусила губу, а затем гордо вскинула голову и продолжила: – Я купалась в озере, возле павильона Венеры…
Я хмыкнул, ну вот, как хорошо оказаться правым.
– Вас это не шокировало?
– Нет, – я негромко рассмеялся. – У нас в России действует строгий приказ императора, говорящий о том, что тело должно содержаться в чистоте, а нарушившего приказ ждет наказание. Вот граф Шереметев однажды оказался на конюшне и отведал плетей, когда осмелился явиться ко двору, не освежившись перед этим.
– Правда? – в голосе девушке послышался смех. – О, я буду смаковать эту новость, правда, мне никто не поверит, – она вздохнула. – Да и рассказывать мне ее особо некому. Я практически не жила в Париже, и у меня нет здесь подруг.
– И где же вы приобрели эти замашки русалки?
Мы добрались до беседки, и я помог ей сесть на удобную лавочку, размышляя, каким образом задрать ей юбки, чтобы осмотреть рану и не напугать до полусмерти, потому что она точно подумает, что я хочу совершить над ней насилие.
– Я воспитывалась в монастыре кармелиток, что в Булони. Там были строгие нравы, и сестры заставляли нас дважды в день мыть руки, лицо и шею, а когда… эм, – она замялась, но потом продолжила говорить, хоть тема была крайне деликатной. Я даже головой покачал, надо же какая сила духа. И тут же одернул себя, осторожней, так можно и голову потерять. – Когда у девушек проявлялись их женские дни, сестры заставляли скоблить тело почти ежедневно, чтобы смыть с себя все следы первородного греха и убрать женскую сущность. Вот только мы привыкли, – она снова вздохнула. – Как оказалось, очень сложно не бежать к тазу, хоть и с ледяной водой, чтобы утром умыться. Но священники, да и лекари, говорят, что это вредно, что монастырь защищен святостью сестер, а в светских обителях открытые поры становятся открытыми воротами для болезней.
– А вот император Петр с ними не согласен, – пробормотал я и, решившись, опустился перед ней на колени. – Позвольте мне осмотреть вашу рану, я клянусь, что не сделаю вам ничего плохого, хотя не могу обещать, что не причиню боль, когда буду очищать ее.
Ответом мне было долгое молчание, а затем я увидел, как приподнимается юбка, обнажая стройные ножки.
– Это ужасно безнравственно, и, наверное, вы меня будете считать падшей женщиной, Петр Михайлов, но мне очень больно, и пускай это совсем бесчестно, но я лучше переживу несколько минут унижения, чем буду терпеть эту боль, – сказав это, она прикусила нижнюю губу, а я внезапно ощутил странное волнение.
Нет, это не было даже близко похоже на то болезненное возбуждение, которое охватывало меня иногда в присутствии Елизаветы, это было совершенно новое чувство, которое я даже не мог охарактеризовать, а еще я почувствовал, что краснею. Этого только мне не хватало!
– Это ведь сильно безнравственно?
Я скорее почувствовал, что она наклонилась ко мне, а подняв голову, увидел темные карие глаза прямо напротив моих. Сглотнув внезапно образовавшийся в горле комок, я кивнул и прошептал:
– Ужасно безнравственно, но мы никому не расскажем.
Она тихонько хихикнула, я же принялся рассматривать ее разбитую коленку. Ссадина была глубокой, и если я ее сейчас не очищу и не обеззаражу, то может развиться воспаление. Отцепив от пояса небольшую флягу, в которой я в последнее время таскал водку, чтобы сразу же прижигать малейшие царапины, потому что боялся получить гангрену, если вовремя не подстрахуюсь, я смочил ею платок и поднес к ссадине.
– Прости меня, но сейчас тебе будет очень больно, – и я принялся очищать рану, стараясь действовать как можно более аккуратно. Тем не менее девушка вцепилась в мои плечи и тихонько застонала, а когда я, подняв голову, заглянул ей в лицо, то увидел, что по щеке скатилась слеза. Поразившись, с каким терпением она переносила весьма неприятную процедуру, я снова ощутил то самое волнение, которое мне так не понравилось.
– Какой он, расскажите мне, – она говорила сквозь стиснутые зубы, но в ее голосе появилась твердость и даже требовательность, как у человека, привыкшего приказывать.
– Кто? – я снова смочил платок, перевернув его другой стороной, и вернулся к прерванной экзекуции.
