Ах ты ж стерва, намекаешь на то, что у хрупкой девочки, которой едва исполнилось пятнадцать лет, нет таких же пышных форм, как у тебя? Пальцы Филиппы, которыми она сжимала веер, побелели, и я уже готов был услышать треск ломаемых пластинок, а также был готов к тому, что она сейчас просто уйдет. Подняв подбородок, но уйдет, потому что действительно трудно было что-то противопоставить тому, что ей сейчас сказали. Ну нет у нее третьего размера, и что? Она худенькая невысокая девочка с глазами олененка, у нее и не должно быть… так, спокойно, Петр, спокойно, ей это не впервой, а при нашем дворе она и не такое услышит. Но, к моему удивлению, Филиппа не ушла. Она улыбнулась сладкой улыбкой и таким же приторным тоном ответила.
– Ах, боюсь вас разочаровать, графиня, но это платье я привезла из Мадрида. О, вы должны признать, что насколько искусны испанские портные, чтобы показать то, чего нет, настолько же бездарны французские, чтобы скрыть то, что, по-вашему, имеется в наличии. А теперь прошу меня извинить, вдовствующая герцогиня Орлеанская желает меня видеть подле себя, – и она отошла от опешившей блондинки с истинно королевским видом.
Мы с Шереметевым переглянулись, и Петька прыснул.
– А у нее очень даже змеиный язычок. Думаю, что тебе на этот раз действительно повезло, государь Петр Алексеевич, – и Шереметев в знак одобрения сжал мое плечо. Я кивнул ему и направился за Филиппой, которая стремительной походкой двигалась в сторону открытых окон.
Когда я вышел вслед за ней, то увидел, что она стоит, прислонившись лбом к колонне в тени, так, что падающая на нее тень практически скрыла ее от любопытных взглядов.
– Ваше высочество, – я подошел и остановился, не подходя слишком близко. Она выпрямилась и обернулась, внимательно меня разглядывая. Молчание затягивалось, и я уже думал, что нужно что-то сказать, но Филиппа меня все же опередила:
– Я хочу попросить прощение за то, что повела себя в тот вечер слишком вольно, и, возможно, дала вам повод думать, что я вполне доступна, но вы меня не узнали, и это было так… необыкновенно. Нам нельзя больше встречаться, Петр Михайлов, это неправильно.
– Что же в этом может быть неправильным? – я невольно нахмурился.
– То, что я две ночи думала о вас и совсем не думала о своем женихе! – она прижала руки к заполыхавшим щекам и попыталась проскочить мимо меня. Я же перехватил ее руку, думая, что сейчас вполне подходящий момент, чтобы отвести ее немного дальше в парк и закончить весь этот фарс.
– Филиппа…
– Оставьте меня, прошу вас, – она так сильно рванула руку, что я не сумел ее удержать, а стиснуть сильнее – это оставить на нежной коже синяк. – Оставьте мне хоть немного гордости, – и она, подхватив юбки, убежала. Я же стоял и тер лоб, соображая, что сейчас произошло.
– Ну ничего, в Москве мы во всем разберемся. Там ты не сможешь бегать от меня вечно, – прошептал я, направляясь прямиком в выделенную мне спальню, чтобы перед сном еще раз просмотреть начинающие приобретать вид полноценного договора наброски брачного соглашения.
Свернув на очередной виток спирали, мы с Румянцевым подошли к какой-то лавке, и я уже хотел пройти мимо, но тут меня привлекла арабская вязь на вывеске. Резко развернувшись, я вошел внутрь. На меня обрушилось такое смешение запахов, что я несколько раз чихнул, чем привлек внимание хозяина лавки, маленького с бегающими глазками, чернявого. Именно такими я всегда представлял себе восточных торговцев.
– Господа желают что-то приобрести? Может быть, духи или румяна? – затараторил торговец, но я прервал его, властно подняв руку. Что меня всегда поражало в этих людях – они всегда четко могли распознать, кто действительно правит бал. Торговец практически не смотрел на Румянцева, он обращался ко мне и только ко мне, безошибочно определив, кто из нас главнее.
– Нет, духи меня не интересуют, – я навалился животом на прилавок и заговорщицки громко прошептал: – Я хочу что-нибудь совершенно необычное, из самого сердца сераля. – Я знаю, что у восточных женщин, особенно проживающих в гаремах владык, имеется испокон веку небывалое количество всевозможных приблуд, используя которые они стараются привлечь внимание господина, и хна с сурьмой здесь стояли далеко не на первом месте – это был так, эконом-вариант, для самых бедных. У меня же куча скучающих химиков дома, которым можно дать задание сделать нечто похожее, и куча Лизкиных денег, которые я уже прикидываю, как можно потратить с пользой.
– О, кажется, я знаю, что имеет в виду молодой господин, – хозяин развратно мне подмигнул, за что едва не получил в рожу. Я в последний момент сдержался, чтобы ему не зарядить в нос. – Вот, – хозяин нырнул под прилавок и тут же вынырнул обратно, протягивая мне какую-то мазь в широкогорлом флаконе. Крышка была плотно притерта, а когда я ее открыл, то тут же поморщился из-за резкого запаха, который заглушил даже запах различных духов.
– Что это? – спросил я резко, выпрямляясь и пристально глядя на хозяина.
