Катя знала, что Владик не врет и даже не преувеличивает цену своего предательства. Наоборот, благодаря сегодняшнему разговору объяснились некоторые странности, которые она до сих пор или не понимала, или истолковывала неверно. Владик никогда не рассказывал о своей семье, однокурсники знали о нем только официальную информацию, что он крестьянского происхождения, отец был красноармейцем и погиб в Гражданскую, после чего мама переехала в город и стала швеей. Кате вообще до социального происхождения возлюбленного было мало дела, она, воспитанная убежденной демократкой Таточкой, считала, что значение имеют только личные достижения человека, а никак не его родословная, или национальность, или другие обстоятельства, над которыми он не властен. В их маленькой семье снобизм считался не милым чудачеством, а серьезным пороком. Катя собственными глазами видела, что Таточка, в отличие от многих других преподавателей, которые, кстати сказать, прекрасно остались на своих рабочих местах, усердно занимается с ребятами из рабоче-крестьянской среды, помогает им устранять пробелы в образовании и воспитании очень мягко и тактично. Видела Катя и то, что это дает свои плоды, самые дремучие студенты делают отличные успехи, если преподаватель говорит, что верит в них, и нормально объясняет материал. Видела она и как обласканные детки маститых профессоров даже не пытались постичь премудрости науки, получали зачеты исключительно за громкую фамилию и прекрасно остались в институте. За семейственность и кумовство пришлось отдуваться только бабушке и внучке Холоденко, потому этих опаснейших пороков у них было как раз столько, сколько нужно. То есть без связей в высоких кабинетах.
«Ну да не об этом сейчас, – усилием воли Катя вынырнула из потока жалости к себе, – суть в другом. Всегда меня удивляло, что Владик слишком уж уверенно держится для крестьянского сына. Манеры прекрасные, чистая речь, общая культура… Ну, знания он в школе мог впитать, ничего особенного, но манеры видно, когда с пеленок тебе привили, а не когда ты их на каких-нибудь курсах красных дипломатов приобрел. Когда мы с ним начали встречаться, я думала, что он меня не знакомит с матерью потому, что не уверен в серьезности своих намерений, сердилась даже немножко на него, а, видно, он просто боялся, что если я увижу его маму, то сразу пойму, что крестьянским происхождением там даже не пахнет».
В этом открытии для Кати не было в общем ничего особенно удивительного. Она знала, что в первые годы после революции многие пользовались неразберихой и делали себе новые биографии. У заметных фигур вроде крупных политических деятелей или фабрикантов не получалось ускользнуть, а эксплуататоры помельче рангом поправляли биографии себе и особенно своим детям. Например, сын помещика Петра Орлова становился сыном мужика Петра Орлова, благо многие крестьяне носили фамилии своего помещика, и для того, чтобы вывести обманщика на чистую воду, требовалась скрупулезная проверка, коей чекисты себя обычно не утруждали.
В последующие годы так поступить было уже невозможно, но кто успел, рискнул нырнуть в эту мутную водичку, тот официально избавился от родства с таким опасным элементом, как белогвардейцы, аристократы и капиталисты.
Семья Владика, стало быть, успела. Интересно, когда Владик узнал правду? В детстве или только сейчас? Как он сделался комсомольским богом, по зову сердца, искренне веря в светлое будущее или маскировался сразу, рассудив, что тайну надо прятать на самом видном месте, и никто не заподозрит в пламенном большевике отпрыска дворянского рода…
Наверное, сам уже понял, что ошибся, коса косит все вершки, уцелеют лишь те, кто пресмыкаются, держатся в темных норках, у самых корней.
Если бы он посмел защитить Катю с Таточкой, сразу, может быть, ничего и не случилось бы. Выступил бы парторг института, пожурил Владика за политическую близорукость и отсутствие классового чутья или еще за какой-нибудь столь же бессмысленный порок, и в своей добродушной манере живо доказал бы, что семейство Холоденко необходимо выкинуть из института, вон как они тлетворно влияют на наших лучших товарищей, которые за частным не видят общего, за личным – общественного. Ах, молод еще наш дорогой комсорг, молод и наивен, не понимает, как может быть коварен враг… Просто парторг был не совсем конченый, не хотел сам позориться перед докторами на трибуне с подобными речами, вот и выставил комсомол впереди себя. Но если бы Владик отказался, то ничего, выступил бы лично. Их с Татой все равно вычистили бы, а за Владиком установили наблюдение, чтобы выяснить, откуда он взялся, такой дерзкий. Нашли бы маму, сестру, проследили бы за ними, расспросили друзей и соседей, и прекрасно выяснили бы, что все трое – не те, за кого себя выдают. А дальше лагерь, в лучшем случае ссылка, но для человека с пороком сердца никакого лучшего случая нет.
Трамвай сильно тряхнуло на повороте, Катя едва удержалась на ногах.
