«Или я тут себе воображаю, – улыбнулась Катя, – а он сейчас держит в руках платок и удивляется: интересно, откуда у меня этот предмет гардероба? У кого я его взял? Тата права, надо мне знать свое место. Сколько таких сестер прошло перед глазами Стенбока, наивно думать, что я какая-то особенная в этой веренице. Как все, как все… Воинов намекал, что Стенбок по его просьбе ходатайствовал за меня в отделе кадров. Константин Георгиевич в академии далеко не последний человек, но и я тоже нежелательный элемент будь здоров какой. Одного авторитета Константина Георгиевича мало, пришлось тяжелую артиллерию привлечь. Другой бы начальник побоялся связываться с вычищенной дворянкой, а Стенбок рискнул. Ну и что, что не ради меня, а все равно рискнул. И, наверное, лучший способ отблагодарить его – это не навязываться со своей благодарностью, не воображать себе, будто я какая-то особенная и сумею растопить лед в его душе. Я не особенная, а он не хочет, чтобы его топили. Наверное, раз столько лет живет таким, как есть, значит, все ему в себе нравится. Он просто улыбнулся мне из вежливости, а тайный смысл вложила в эту улыбку я».
Тут дорогу ей перебежала черная кошка, поджарая, с лоснящейся в свете фонаря шерстью, и не потрусила дальше по своим кошачьим делам, а обернулась и злорадно сверкнула в темноте изумрудными глазами. Судя по хитрой мордочке, она специально ждала Катю, чтобы промчаться у нее под носом.
Катя машинально хотела плюнуть через левое плечо, но не стала. Кошка будто не пророчила беду, а предупреждала об опасности, и было бы неразумно просто так отмахиваться от ее сигналов.
Поразмыслив немного, Катя достала кусочек сала из бутербродов, которые Тата дала ей с собой в дорогу, и бросила кошке. Та чинно принялась за еду, а Катя продолжила свой путь.
«Нет, в самом деле гордыня раньше меня родилась, – весело думалось ей, – Стенбок меня в микроскоп не видит, а я волнуюсь, как он влюбится и будет страдать. Просто потому, что один раз он посмотрел на меня как человек, а не как Медуза горгона. Давно пора выкинуть из головы весь этот детский романтизм, хотя бы потому, что любовь – это фантазия, а страдания – реальность».
Тут кто-то окликнул ее по имени, от неожиданности Катя поскользнулась, зашаталась в своей негибкой амуниции, и, наверное, упала бы, если бы ее не подхватила под локоть чья-то сильная рука.
Прикосновение обожгло сквозь все слои одежды еще до того, как она узнала Владика.
– Катя, – повторил он тихо.
Она вырвала руку:
– Доброе утро и всего хорошего.
– Катя, Катя, подожди, – он пошел с ней рядом, – я так давно хотел поговорить с тобой…
– Зачем?
Владик пожал плечами.
– По-моему, между нами не осталось никаких спорных вопросов, – отчеканила Катя.
Она давно репетировала эту фразу. В первые дни после собрания находила горькое и ненадежное утешение, представляя, как Владик будет умолять о прощении, а она останется тверда и непреклонна. Правда, она никогда не думала, что картины эти шагнут из воображения в реальность.
– Я давно хотел поговорить с тобою, – сказал он тихо, – почти каждый день даю крюк, чтобы тебя увидеть, а встретил только сейчас.
– Я часто дежурю, – процедила Катя, – почти не бываю дома.
Пришлось изо всех сил сжать кулаки под муфточкой, стиснуть зубы, лишь бы только не выдать своего волнения, лишь бы только он не понял, что сердце ее рвется из груди, колотится, огромное, где-то в горле, а в животе, наоборот, сосущая тоскливая пустота. И сколько ни повторяй себе, что это не любовь, а вегетативная реакция, ни черта не помогает.
– Я так хотел увидеть тебя, – Владик протянул ей руку в вязаной перчатке с аккуратной детской штопкой, отчего Кате сделалось совсем тяжело. У подлецов и предателей не бывает таких штопок.
– Увидел? Уходи теперь.
– Слушай, я не буду оправдываться, – сказал Владик тихо, – я поступил как подлец, и оправдания тут никакого нет.
– Так точно, – буркнула Катя.
Они вышли на Литейный. Фонари тут светили ярче, и Катя заметила, что Владик одет слишком легко для ленинградской зимы, и почти физически почувствовала, как от холода сводит у него пальцы в растоптанных ботиночках.
«Он тебя предал, дура!» – мысленно цыкнула на себя Катя, но все же прибавила шагу, чтобы Владик хоть немного согрелся от движения.
– Катя, я не мог поступить иначе. Точнее, не имел права.
– Что сделано, то сделано, – сказала она. На душе стало спокойнее и горше. Теперь рядом с нею шел не идеальный возлюбленный и не злобный предатель, а просто человек, в чем-то такой же, как она, в чем-то совсем другой.
– Я ведь отвечаю не только за одного себя, – вздохнул Владик, – у меня на руках мать и сестренка с пороком сердца.
– Ты не говорил.
– Я никому об этом не говорю. Видишь ли, мы писали в анкетах не совсем…
Катя все поняла и резко приказала ему замолчать.
Владик повиновался. Несколько шагов прошли в тишине.
– Я не мог рисковать ими, не имел права, – повторил он.
– Я понимаю. Прости, мне пора на трамвай.
Владик крепко взял ее за руку:
– Остановись, пожалуйста. Поговори со мной.
