Катя хотела сказать, что спешит, но на самом деле времени у нее оставалось предостаточно. На улице становилось все больше народу, и, чтобы не стоять на пути, Катя с Владиком зашли в арку, такую длинную, что казалось, на другой стороне ее ничего нет.
– У меня не было выбора, – упрямо повторил Владик, – мама с сестрой не перенесут, если…
Он замолчал, не желая произносить вслух слова «арест» и «ссылка».
– В конце концов, ты нас предупредил, – вздохнула она, – за это спасибо.
– Это все, что я мог. Катя, подумай, ведь если бы я отказался выступить на собрании, это ничего не изменило бы в твоей судьбе. Тебя бы все равно исключили!
– Как знать…
– Ну отказался бы я тебя изобличить, это сделал бы кто-то другой.
– Да, всегда находится кто-то другой.
– Всегда.
Катя усмехнулась:
– Только тогда на собрании выступал не кто-то другой, а ты.
– Я не имел права поступить иначе.
– Ну а вдруг бы нас с Таточкой оставили, если бы ты заступился за нас?
– Ты сама в это не веришь.
– Ладно, извини. Просто противно, как мы все знаем, что от нас ничего не зависит.
– Это и правда так, Катя.
– Да-да. Могущественный кто-то другой, всегда готовый сделать подлость вместо тебя. Только знаешь что, Владик? Мы и есть этот кто-то другой.
– Ты права, Катя. Во всем права.
Владик смотрел на нее, но она ничего не могла прочесть в его глазах в темноте арки.
Он снял перчатку, легонько прикоснулся кончиками пальцев к ее щеке, прежде, чем она успела его остановить:
– Я так соскучился по тебе.
– Все, Владик, мне пора, – Катя решительно отступила.
– Подожди, постой!
– Что еще?
Он попытался взять ее за руку, но Катины ладони были надежно спрятаны в муфточке. Тогда он придержал ее за плечо и приблизил лицо так близко, что стороннему наблюдателю показалось бы, что они целуются. Сердце Кати сжалось сильно и болезненно, ведь они в самом деле могли бы целоваться. Должны были это делать по праву юности, радостно, самозабвенно и ничего не боясь…
– Будь очень осторожна, – шепнул Владик ей в самое ухо, – сидите с Тамарой Петровной тише воды ниже травы. Будут высылать из города.
– Что? – от неожиданности Катя дернулась, стукнулась затылком о заиндевевшую стену.
– Тише, тише, – Владик шипел, как змея, – будут высылать бывших из-за Кирова. Поэтому ведите себя так, будто вас нету, ничем не напоминайте о себе, тогда, даст бог, не попадете в списки. Главное, не конфликтуйте с соседями, потому что по их доносам загребают в первую очередь.
– Да господи, сколько уже можно!
Владик наконец отступил.
– А конца этому не будет, – сказал он спокойно и просто.
Кате стало вдруг так горько и противно, что она побежала на трамвай, даже не посмотрев, ее ли это номер.
К счастью, оказался нужный. Мороз изукрасил окна ледяными узорами, в которых просматривались то ли пальмовые ветви, то ли океанские штормы, и не было видно, смотрит ли Владик ей вслед.
«А я не поблагодарила его за то, что предупредил, – подумала Катя с раскаянием, – человек ведь рисковал, и вообще оказался не подлец, только что это меняет. Я даже не знаю, легче ли мне от этого или наоборот. Дело сделано».
Трамвай шел, качаясь и поскрипывая, Катя крепко держалась за поручень и не могла понять, влюблена ли она до сих пор. Кажется, да, но все сердечные переживания отступили перед предчувствием неумолимых и страшных перемен.
Катя сама удивлялась, как спокойно сделалось у нее на сердце. Она грустила о том, что любовь не сбылась, не случилась жизнь не с Владиком даже, а с тем человеком, которым он мог бы быть в другие времена, в которые не пришлось бы делать беспощадный выбор между одним предательством и другим. Нет, судьба всегда была сурова к влюбленным, всегда приходилось выбирать между любовью и богатством, любовью и победой, между любовью и жизнью, в конце концов, но так, что или предай невесту, или предай мать, такое, кажется, впервые в истории.
