Прошлый четверг выдался сумасшедшим даже по меркам экстренного хирургического блока. Дежурная смена с ночи оставила две непроходимости и один аппендицит, который надо было как-то между этими непроходимостями воткнуть, и, как будто мало этого, в приемный покой доставили прободную язву, которую начальник кафедры госпитальной хирургии требовал немедленно взять на стол, чтобы успеть выполнить резекцию желудка, пока не прошло шесть часов с момента перфорации.
Элеонора крутилась как белка в колесе. Аппендицит удалось сбагрить Татьяне Павловне в обмен на две ампутации, плотно занять все три свои стола и отзвониться в бюро госпитализации, чтобы в ближайшие три-четыре часа не везли к ним острую хирургическую патологию. Сама Элеонора встала на резекцию желудка, Любочку отправила на одну непроходимость, а на вторую хотела поставить Антипенко, но та сказала, что сегодня дежурит сутки, поэтому в течение дня имеет право отдохнуть. Что ж, формально она была права, и на непроходимость отправилась другая сестра, тоже дежурящая сутки, но более сговорчивая, а Елене Егоровне было поручено встретить скальпелиста.
Как на грех, все три операции затянулись, и когда пришел Теодор Иванович, то в сестринской его никто не ждал. Знакомый со спецификой работы, он немножко посидел на скамеечке в коридоре, потом аккуратно, со всей возможной деликатностью постучался в комнату отдыха, где Антипова как раз распивала чаи с санитаркой.
В ответ на его робкое приветствие она рявкнула: «Вы что, не видите, у нас обед! Закройте дверь и ждите!»
Теодор Иванович повиновался. Вероятно, он решил, что его просят подождать секунд тридцать, пока хозяйка кабинета не проглотит кусок, который уже положила в рот, но время шло, а к нему никто не выходил.
Наоборот, дверь даже не думала открываться, и за нею слышался веселый смех, звон чашек и приятная беседа. Скальпелист посидел пять минут, посидел десять, но когда время ожидания перевалило за полчаса, он решительно поднялся. По счастью, в этот момент в операционной появился Гуревич, который специально прибежал из отделения, чтобы повидаться с Теодором Ивановичем и обсудить с ним заточку одного хитрого инструмента.
Увидев изумленное лицо старого мастера и вникнув в ситуацию, Гуревич пришел в ярость. Он ворвался в комнату отдыха как ангел с карающим мечом и наорал на Елену Егоровну с такой силой, какой никто не предполагал в этом веселом добрейшем человеке. Потом Гуревич признался Элеоноре, что только каким-то чудом удержался от того, чтобы не выплеснуть в лицо Антиповой ее «поганый чай», но словесных оскорблений не пожалел. В числе прочего заявил: за одного Теодора Ивановича дадут тысячу таких хамок, как Антипова, и то никто не возьмет, что место Елены Егоровны в свинарнике, а не у операционного стола, и вообще она для коллектива хуже трахомы. Выдал еще парочку прискорбных эпитетов и дерзких метафор, а в конце пообещал, что если Теодор Иванович больше не захочет к ним приходить, то Елена Егоровна будет сама править скальпели о собственные мозги, которые у нее тверже точильного камня и ни на что другое все равно не годятся.
Теодор Иванович сам был не рад, что сделался косвенной причиной такого скандала, одергивал расходившегося доктора, улыбался Елене Егоровне, и в конце концов Гуревич выдохся, признал, что малость погорячился, и даже извинился за обидные слова, но Антиповой этого показалось недостаточно. Как только Теодор Иванович отправился точить инструмент, а Гуревич принимать пациентов, она полетела к Стенбоку, а, встретив довольно прохладный прием, от него сразу к Павловой.
В ее изложении ситуация выглядела так: к Гуревичу непонятно зачем пришел какой-то приятель, чтобы обтяпать какие-то мутные делишки, а когда добросовестная медсестра Антипова указала посетителю на дверь, ибо в оперблоке посторонним находиться строго запрещено, о чем, кстати, на двери имеется соответствующая надпись крупными красными буквами, так вот, когда Елена Егоровна всего лишь выполняла свои прямые обязанности, Гуревич на ровном месте взбеленился, оскорбил ее и в целом повел себя как настоящий барин и эксплуататор.
Если бы события происходили в менее напряженное время, то Антипова разогнала бы этот эпизод до общего собрания коллектива, но сейчас вся общественная деятельность была сосредоточена вокруг убийства Кирова, и обошлось локальными мерами. Павлова вызвала к себе участников конфликта и Элеонору, как начальницу подразделения, в котором произошло это дикое надругательство над трудовым элементом. Гуревич с Элеонорой плелись понуро, Антипова – лучась злорадством, но события приняли довольно неожиданный оборот.
