С тяжелым вздохом Элеонора взяла два ведра и подала греющейся возле печки Антиповой.
– Наберите, пожалуйста, снега и растопите.
– Зачем? – Елена Егоровна пожала плечами. Она была красивая женщина, еще молодая, с хрупкой мальчишеской фигуркой. Лицо с правильными чертами и высокими скулами, густые волосы, все было при ней, но почему-то ею не хотелось любоваться, как другими красавицами. Было в ней что-то неправильное, тревожное, и не только стервозные губки бантиком. Слишком большая голова, слишком мощная и жилистая для таких хрупких плеч шея… Бывают такие люди, будто созданные из не подходящих друг другу деталей, и ничего в этом нет ужасного, мало ли как распоряжается природа, что там далеко ходить, у самой Элеоноры бедра были непропорционально широки, а у Катеньки Холоденко ступня выросла почти мужская, что причиняло ее бабушке невыносимые страдания. Мало на свете классически прекрасных тел, но мощная шея Антиповой почему-то вызывала чувство тревоги и неприязни.
Элеонора громыхнула ведрами, которые Елена Егоровна не спешила забирать у нее из рук, и сказала:
– Подите за снегом, будьте добры.
– Зачем?
– Нужен кипяток.
– Зачем?
Элеоноре невыносимо захотелось повторить вспышку Гуревича, но Стенбок, черт подери, был прав. Что простительно малограмотной хамке, то недопустимо для бывшей княжны.
– Вы не знаете, зачем нужен кипяток в подвижном госпитале?
– Так не по-настоящему же все.
– Учения настолько приближены к боевым действиям, насколько возможно, – отчеканила Элеонора, – поэтому идите и сделайте кипяток.
– Почему я?
Вопрос был ожидаем. Элеонора уже открыла рот объяснить почему, но тут в голову пришла счастливая мысль.
– Елена Егоровна, – сказала она громко, – как вы думаете, далеко бы продвинулась армия, если бы каждый солдат в ней спрашивал «зачем?» и «почему я?». Армия, товарищ Антипова, основана на беспрекословном выполнении приказов, и эти военные игры проводятся не только чтобы обучить вас работать в полевых условиях, но и чтобы выработать в вас образ действий военного времени, то есть быстрое и оперативное исполнение приказов старшего по званию. В боевой обстановке от этого без преувеличения зависит жизнь ваша, ваших боевых товарищей, а также раненых и больных. Поэтому, кстати, саботаж карается наравне с дезертирством.
Антипова поджала свои губки, не спеша завязала платок, застегнула тулупчик и нога за ногу отправилась к опушке леса собирать снег.
Элеонора перехватила взгляд Любы и улыбнулась, подумав: «Еще немного тренировки, и по части демагогии я заткну за пояс саму Павлову».
Подняв воротник пальто и натянув вторую пару рукавичек, она вышла из палатки.
В лесочке кипела жизнь. Между деревьями вдалеке бегали фигуры красноармейцев, свистели над головами учебные гранаты, разведчики в белых маскировочных халатах сливались с местностью, но их все равно было видно очень отчетливо. Сильным уверенным шагом шли лыжники, и, глядя на них, Элеонора пожалела, что забросила это увлечение после рождения сына. Ах, сейчас бы пробежаться, ветер в лицо, лыжи поют на укатанном снегу…
Тут начали поступать условно раненные бойцы. Кто-то шел сам, кого-то везли на саночках, кого-то тащили на носилках.
Элеонора с некоторой даже ревностью отметила, как быстро и аккуратно Катя Холоденко накладывает повязки, даже такие сложные, как шапочка Гиппократа и повязка Дезо. Если бы речь шла не о повязках, Элеонора назвала бы произведения Катиных рук модненькими и даже щегольскими. Видно было, что Кате нравится и сама работа, и то, как хорошо она у нее получается. Элеонора заметила, что утром девушка была бледна и задумчива, а сейчас раскраснелась, разулыбалась, сняла половину слоев одежды, навьюченных на нее заботливой бабушкой, ибо бабушкам сам бог велел кутать внучат, даже если они знаменитые на весь мир хирурги и прекрасно осведомлены о пользе закаливания.
– Осторожнее, Катенька, не простудись, – улыбнулась Элеонора.
– Не волнуйтесь, мамаша, не дадим такой красавице замерзнуть, – сверкнул косеньким зубом молодой боец, которому Катя накладывала колосовидную повязку прямо поверх шинели, – согреем небось.
Элеонора сдвинула брови:
– Держите себя в руках, товарищ красноармеец! – но почему-то на душе стало тепло оттого, что ее назвали мамашей.
Условно раненные прибывали, и под навесом, где был развернут перевязочный пункт, становилось все веселее. Бойцы отчаянно флиртовали с сестричками, и Элеонора видела, что никакие насупленные брови не в силах это остановить. Ребята выпрямляли спины, вздергивали подбородки, бросали на девушек томные и горячие взгляды, а те, кому выпал жребий изображать тяжело раненных, лежали на брезенте перед госпитальной палаткой и ежесекундно подзывали сестер слабыми голосами.
