В разгар ночи короля посетило кошмарное видение. Он представил, что лежит не со своей хорошо знакомой супругой Синифистой, а с джикской самкой, которая давила на него своим тяжелым мерзким телом.
Ее передние, с черной щетиной, лапы ласкали его щеки. Мощные многочисленные задние конечности крепко сжимали его бедра, а средние конечности держали за талию. Ее огромные, мерцавшие многофокусные глаза, выпученные словно поганки, со страстью глядели в его. Она издавала резавшие ухо звуки восторга. Что было хуже всего — это то, что он прижимался к ней с равноценным пылом; его пальцы нежно пробегали по оранжевым дыхательным трубам, болтавшимся рядом с ее головой; его губы и. кали ее свирепый резкий клюв. И его член, негнущийся и увеличившийся от вожделения, глубоко вошел в какое-то таинственное отверстие ее вытянутой и твердой грудной клетки.
Он в ужасе заорал — эго был рев боли и ярости, который вполне мог опрокинуть городскую стену — и вырвался. Саламап одним прыжком соскочил с кровати и как сумасшедший стал искать ягодоподобную свечу.
— Милорд? — окликнула его Синифисга тонким, жалобным голосом.
Голый и трясущийся Саламан стоял у окна и пытался отдернуть занавеску. Нет, это был не джик. На кровати сидела лишь Синифиста и удивленно смотрела на него. Она вся дрожала. Ее груди поднимались, сексуальные части набухли от возбуждения. Он посмотрел па свой член, который, болезненно пульсируя, был все еще поднят. Тогда все это сон. В пьяном бреду он спаривался с Синифистой и принял ее за… за…
— Милорд, что беспокоит тебя? — спросила Сини-фиста.
— Ничего. Ничего. Дурной сон.
— Тогда возвращайся в постель!
— Нет, — сурово отозвался он. Если он позволит себе заснуть — этот сон вернется к нему заново. Возможно, если он отошлет Синифисту из спальни… нет, нет, так будет хуже — остаться одному. Он не решится закрыть глаза ни на секунду. Перед ним сразу же появится образ монстра.
— Милорд, — женщина уже рыдала.
Он пожалел ее. В конце концов он оставил ее в середине полового акта. Он не встречался с ней вот уже несколько недель — с тех пор как был очарован Владирилкой — и теперь с презрением оттолкнул ее.
Но он не собирался возвращаться в кровать.
Саламан подошел к ней и, слегка коснувшись ее плеч, прошептал:
— Этот сон так растревожил меня, что я должен пойти немного проветриться. Я вернусь к тебе позже, когда мой разум проясниться. Иди спать.
— Милорд, твой крик был таким пугающим…
— Да, — отозвался он. Он нащупал мантию и, накинув ее, вышел из комнаты.
Во дворце была лишь тьма. Воздух был холодным. С востока рвался порывистый ветер, и белые клубы снега оседлали его словно разозленные призраки. Но он не мог здесь оставаться. Его чудовищный кошмар осквернял все здание. Он спускался все ниже и ниже, к конюшням. Когда он вошел, два грума подняли сонные глаза, но, узнав короля, снова опустили головы. Они привыкли к его настроениям: если ему требовался посреди ночи зенди, они не находили в этом ничего удивительного.
Он выбрал верхового зенди и поскакал к стене, к своему частному павильону.
Буря разрывала его на части; ветер был таким сильным, что оставалось только гадать, почему он не сдул 18* с неба луну. Он принес снега гораздо больше, чем Саламан мог припомнить: его уже хватало для того, чтобы окутать землю белым ковром толщиной в палец. Между тем снег все продолжал быстро падать. Саламан обернулся и в голубоватом лунном свете увидел отчетливый след копыт зенди.
Привязав скакуна под павильоном, Саламан быстро взобрался по лестнице на вершину. Его сердце бешено билось между ребер. Оказавшись в павильоне король вцепился в подоконник и высунул наружу голову, не обращая внимания на ледяные порывы ветра. Ему было необходимо очистить голову от малейших обрывков сна, который вошел в его дремавший, опьяненный вином разум.
Ландшафт за пределами города, прерывисто освещаемый лунным светом, который прорывался сквозь снежную кожу шторма, был белым как смерть. Острый, как лезвие ножа ветер поднимал упавшие кристаллы, уносил их и выкладывал в зловещие рисунки. Король все еще не мог избавиться от привкуса поцелуя джикской самки на своих губах. Его половой орган теперь опал, но продолжал болеть от нереализованного желания; и Саламану казалось, что душа его горит холодным огнем, что служило признаком воздействия какой-то едкой джикской жидкости, к которой он, должно быть, прикоснулся во время отвратительного спаривания.
«Наверное, мне следует уйти отсюда, — решил Саламан, — и, сорвав с себя мантию, покататься по снегу, пока не очищусь…»
— Отец?
Он обернулся:
— Кто здесь?
— Битерулв, папа. — Мальчик с трудом протиснулся в вестибюль павильона. Его глаза были широко раскрыты. — Отец, ты напугал нас. Когда мама сказала, что ты поднялся и как бешеный вылетел из спальни… и после этого тебя видели, когда ты покидал дворец…
— Ты следовал за мной? — воскликнул Саламан. — Ты шпионил за мной?
