— Она находится слишком далеко, — сказала девочка. — Внутреннее око не способно преодолеть такое большое расстояние.
— Тогда мы можем попробовать сношение.
Чиа Креун фыркнула:
— Что тебе известно о сношении, Тикхарейн Туэрб?
— Достаточно. Ты же знаешь, что мне уже девять.
— Сношение можно начинать с тринадцати.
— Тебе всего лишь одиннадцать. Но ты ведешь себя так, словно тебе все это известно.
Она стала тщательно приглаживать свой мех.
— В любом случае я знаю гораздо больше тебя.
— Может быть, о сношении, но не о Гнезде-правде. В любом случае эго не приведет нас никуда. Послушай, а что если я возьму своим органом осязания Гнездо-хранитель и мы с тобой снесемся прямо здесь, перед алтарем…
— Ты шутишь.
— Я серьезен! Серьезен!
— До наступления соответствующего возраста сношаться запрещено. Кроме того, мы не знаем, как это делается. Пока жрица не покажет нам, мы…
— Ты хочешь увидеть Королеву или нет? — презрительно спросил Тикхарейи Туэрб.
— Разумеется, хочу.
— Тогда какое тебе дело до того, что должна нам показать жрица? Жрица для нас ничего не значит. Это устаревший путь. Все заменила Гнездо-правда. А талисман на моей груди является носителем Гнездо-правды. — Он погладил кусочек джикского панциря. — Кандали-мон сам говорил: если я его возьму и мы снесемся — и если все соберутся вокруг нас, распевая молитвы — может, Королева явится нам или мы предстанем перед ней…
— Ты правда так считаешь?
— Лучше попробовать, ведь так?
— Но… сношение…
— Хорошо, — сказал он. — Я разыщу кого-нибудь постарше, кто может научить меня, как сношаться. И тогда я и она сможем увидеть Королеву, а ты можешь поступать как пожелаешь.
Он повернулся, как бы собираясь уйти. Чиа Креун коротко вздохнула и потянулась к нему:
— Нет… подожди… подожди, Тикхарейн Туэрб…
Фа-Кимнибол должен был отправиться в Доинно в ближайшие два-три дня, как только будет готов его караван. В тот вечер, Саламан давал в его честь прощальный обед. Днем завывал мрачный ветер, в оконные стекла громко стучал град. Град был и прошедшей ночью — твердые небольшие шарики, которые резали, жалили и жгли, словно искры пламени. Но днем он был даже более неистовым. На востоке небо потемнело, что предвещало снег.
Времена года менялись и теперь темнело рано. В город Джиссо пришли первые бури надвигавшейся зимы.
Для Саламана приближение суровой погоды означало наступление трудных времен. Все было как прежде, но только с каждым годом чуть хуже. С возрастом он терял жизнерадостность. С возвращением черных ветров его настроение, от природы меланхоличное, становилось год от года мрачнее. Накануне вечером иссякла последняя капля его терпения — теперь он был воплощением раздражительности. Основной удар пришелся на самых близких, поэтому они стали осторожнее. Его избегали все и вся: даже Фа-Кимнибол, его почетный гость, его любезнейший и дорогой друг, занимавший в этот вечер место — о котором так мечтал много лет назад, — рядом с королем, несмотря на Чхама, несмотря на Амифина.
— Клянусь Преобразователем, этот ветер прорывается сквозь стену, — произнес Фа-Кимнибол, когда им подавали жареную ногу тандибара. — Я забыл, какая погода бывает здесь зимой!
Саламан, с красными от изрядного количества принятого вина глазами, налил себе очередной стакан. Замечание Фа-Кимнибола прозвучало словно пощечина. Король повернулся и свирепо на него посмотрел.
— Ты соскучился по спокойному климату в Доинно? Ведь там совсем не бывает зимы? Ну что же, ты очень скоро окажешься дома.
Истинной зимы, племя в дни Венджибонезы, не знало. Этот город укрывался между горами и морем, в зоне благоприятного климата, где прохладный сезон был мягким и непродолжительным, а самое худшее, что он приносил, — кратковременная полоса дождей. И в Доинно, расположенном на далеком юге, круглый год было тепло. Но город короля Саламана, несмотря на то что укрывался в древнем кратере мертвой звезды, с восточной стороны был открыт для резких ветров, которые в конце года дули из сердца континента, где Длинная зима до сих пор полностью не ослабила своей хватки.
Непродолжительные зимы в Джиссо могли быть жестокими. Когда дули ненастные ветры, деревья сбрасывали листву, а земля становилась сухой и бесплодной. Урожаи гибли, домашний скот худел. Иногда, но это было нечасто, выпадал снег. В такую ветреную пору горожане становились раздражительными и апатичными. Они полностью теряли великодушие, а злость становилась всеохватывающей: между друзьями и супругамг возникали ожесточенные споры, порой даже с приме пением силы. Несмотря на то что это длилось лишь несколько недель, все постоянно молились об окончании сезона, как молились их предки об окончании Длинной Зимы.
— Будет еще хуже, — мрачно пообещала жена Саламана Фалойн. — Принц, вы счастливчик, что уезжаете. Последующие несколько недель будут напоминать возвращение Длинной Зимы.
— Уймись, — грубо оборвал ее Саламан.
— Милорд, вам известно, что это правда. Этот ветер — лишь начало!
