Баха мне многозначительно подмигивает: «Трофеи, сэр». И достает литровую баклажку минералки – противник, отступая, побросал свое имущество.
Я делаю три гигантских глотка, жажда отступает, зато голод просыпается.
– А поесть они ничего не побросали? – спрашиваю. – Ты, кстати, как? – обращаюсь к Эльвире. – Не сильно тебя помяли, не очень испугалась?
Она смотрит на меня вся счастливая и довольная – и мной, и собой, красивенькая, макияж уже поправила, пока я в пыли валялся. Поворачивается к Бахе и говорит гордо:
– Он такой мужественный, прямо как моя мама.
Баха глазами от неожиданности хлопает, видно, были у него на Эльвирку виды, сказать ничего не может, в волнении воду хлебает.
На меня тень падает, это Толик Хегай вдруг вырос мгновенно, как дерево в мультике. Стоит пьяный, качается, мутными глазами на нас смотрит.
– Мы, это, «кактус» поливать еще будем или все на сегодня?
Переглядываемся мы с Бахой.
– Пожалуй, хватит с нас на сегодня, – хором отвечаем.
Грузимся в машину, а Эльвира начинает щебетать нескончаемо, какие мы хорошие, добрые, отважные, особенно я, ее герой. Баха немного морщится, но терпит, досаду свою скрывает, а меня ситуация прикалывает, не спешу его уверять, что хоть и спас Эльвирку, но возвращаться к ней не желаю. А она уже и квартиру мне простила, и про долги мои, и то, что жизнь ей браком разнообразил, забыла, и стол сейчас накроет такой, что я про голод навсегда забуду.
– А вам, военный, – это она вдруг к Бахе обращается, – я вам особый виски приготовила, ну очень старый.
Баха сначала весь просиял от такой заботы, потом нахмурился.
– Это же не я очень старый? – обиженно спрашивает.
– Что вы, военный, это я про виски говорила.
Баха оживляется, по стойке «смирно» становится, выправку военную принимает, смотрит на меня, как на новобранца.
– Фокин, – приказывает он, – сейчас обеденный перерыв, отдых, сон. Доктора, может, тебе вызовем, – добавил он заботливо, – а завтра с утра за «кактусом». Хегай, – гаркнул он командным голосом, – твоя задача охранять «кактус», а я тебе за это дизельный генератор привезу. С электричеством будешь.
– Так точно, ваше благородие, – угрюмо Толик отвечает, – только вы уж и солярки к нему привезите.
А потом был шашлычок под коньячок. И как-то коньяк душа вяло, со скрипом, принимала, через силу, маленькими глоточками. И коньяк вроде хорош, «Реми Марти» офигенной выдержки, а тошнит меня, и все тут. И закуска, шашлык обалденного вкуса, нежная молодая баранина, а съесть больше палочки не могу, прямо в горле застревает. Так и хочется сказать тому, который во мне сидит: ты бы типа уже спрятался поглубже, не мешай есть и пить! Тебе наша пища не по вкусу? Я глоток коньяка делаю, а ты, паразит, мне душу наизнанку выворачиваешь? Тоже мне, мое второе Я, шел бы уже куда подальше в сумерки души, откуда вывернулся, а то я из-за тебя даже Эльвирку спас от сопредельщиков.
А она уже вина напилась и рассказывает, кто здесь на самом деле герой и кто кого освободил.
Баха вон губы поджал, угрюмо кивает в растерянности, на меня посматривает, взглядом показывает, да черт с ней, пусть врет себе на здоровье. А Эльвира заливает.
– Ну, я же роковая женщина, этот рыжий бандит на лошади как взглянул мне в глаза, так и пропал совсем. Конечно, влюбился.
Я вспомнил, какая она была зареванная, с растрепанной прической, с размазанной по щекам тушью, напуганное до икоты существо женского пола. Во что там было влюбляться?
– Ну, этот-то был мой, – продолжает Эльвира, – а другие-то, они меня еще не узнали, поэтому и решили Сереженьке и его другу головы проломить дубинками. Я тогда мило улыбнулась этому рыжему, взяла и сломала ему руку. Военный, налейте мне коньяку! – попросила она Баху. – А потом я на них просто посмотрела, а они увидели такую ведьму, ну, умею я так посмотреть, чтобы их холод до печенок пробрал. Вот они побросали свои дубинки и ускакали далеко-далеко. Вот так я всех спасла.
Эльвира – раскрасневшаяся, с горящими пьяненькими глазками – победно рассматривала гостей и одновременно, как в зеркале, любовалась собой в восхищении их глаз. Нашла меня с потухшим взором.
– Сереженька, а ты чего не пьешь? Нездоров, бедненький.
– Нездоров, – соглашаюсь, – особенно на голову, и память меня подводит. Пойду я.
– Фокин, я тебя провожу, – откликнулся Баха. Он перестал есть влюбленными глазами Эльвирку, даже легкое разочарование на лицо нацепил. – Отдохнуть нам надо, а то я забыл тебе сказать. Завтра Босс приезжает.
– Только его здесь и не хватало, – вяло отвечаю. Глаза у меня закрываются, и я во тьму проваливаюсь. Где тут у меня второе дно души? Ау, существо неизвестной породы, где ты? Выходи, познакомимся поближе.
– Баха, – рычу я, будто действительно болею, – коньяку захвати с собой, Эльвирка не обеднеет, а нам пригодится.
