Можно только подивиться мужеству влюбленной девушки, вызванному то ли необыкновенной любовью, то ли безудержной похотью; и поскольку доблесть Правителя была столь большой, что любые ее восхваления были бы явно недостаточны, ибо то, что он сделал, было продиктовано его собственной добротой, а не какой-либо иной причиной, то далее я расскажу о величайшем мужестве, проявленном одной служанкой-арапкой из чистой добродетели и из нежного отношения и заботы о чести ее дорогого хозяина, причем мужества этого вполне бы хватило не то что низкой служанке, но и любому высокому духом мужчине.
Светлейшему дону Франческо Арагонскому[213]
Хотя ты, светлейший синьор мой, еще не перешел от юности к зрелому возрасту, но зная, что твоего обширного ума хватит, чтобы разобраться не только в моих грубых сочинениях, написанных на нашем родном языке, но и вынести справедливое и достойное суждение о сочинениях украшенных и весьма изящных, что пишут другие, решил я не отказываться от того, чтобы, посылая тебе нижеследующую новеллу, сообщить тебе кое-что о некоторых злодеяниях несовершеннейшего женского рода, дабы ты сумел со свойственной тебе осмотрительностью, когда представится случай, успешно избежать всех их интриг и злых козней. Vale.
В благороднейшем городе Марселе, спустя немного времени после пожара, учиненного в нем блаженной памяти славным государем, королем Альфонсом Арагонским[214], жил храбрый рыцарь, богатый, прославленный добродетелями, молодой и изумительно красивый, прозывавшийся мессером Пьетро д’Орлиан. Этот рыцарь сильно влюбился в прекраснейшую девушку, по имени Амброзия, дочь одного видного барона, своего соотечественника, и эта любовь при содействии общих друзей завершилась браком. Рыцарь ввел мадонну Амброзию в свой дом с великим торжеством и пышными празднествами; он одарил ее роскошными нарядами, и она стала ему казаться еще более прекрасной, чем обычно, а ее манеры и движения нравились ему чрезвычайно, и любовь его к ней возросла во много раз, так что, когда он не находился вместе со своей Амброзией, всякое удовольствие и радость превращались для него в наивысшую печаль. И хотя он снабжал ее более, чем следовало, многочисленными богатыми драгоценностями и иными украшениями и окружал ее толпами мужской и женской прислуги, он еще более ублажал ее тем, что особенно нравится женщинам и о чем они умалчивают из благопристойности.
