Наблюдение за ним в тот прохладный зимний день в окружении детей стало для Вивьен откровением. В их присутствии Нокс снова становился молодым человеком. Исчезли его сдержанные и официальные манеры, вечная скорбь по жене – помогая детям, он получал помощь и сам. Отодвинутая в тень, пусть даже на мгновение, постоянная печаль о войне, с которой он отказывался полностью расстаться и которая влияла на все его поступки, большие и малые. Но никогда она не была настолько незначительной, чтобы поступок не стоил того, чтобы его совершать. Даже самый маленький акт доброты сохраняет все лучшее, что есть в человеке, и в то же время это самое малое, что мы могли бы сделать, чтобы почтить память величайших деяний из всех. Поступки, которые позволяют нам оставаться в живых, при этом так мало давая взамен. «Если есть такая вещь, как доброта, – подумала Вивьен, когда сэр Альфред наконец бросил на нее короткий – и такой смелый – взгляд, – что может быть важнее этого?»
Вивьен прогуливалась по территории поместья Нокса, которое простиралось на тысячу акров на запад от холмов и ферм Девона до песков Ла-Манша. Свадебный завтрак прошел превосходно, в полном соответствии с пожеланиями сэра Альфреда Нокса.
Вивьен была счастлива вернуться домой навсегда. Год, проведенный в Италии, изменил ее, и ей еще предстоит в полной мере узнать насколько, но она всегда будет за это благодарна. Было так трудно оставить Дэвида в прошлом, не только память о нем, но и внутреннее, физическое ощущение того времени, когда он был рядом. По крайней мере, теперь она могла это представить: маргаритки среди бетона и сорняков в лагере для военнопленных, вид с Мориконе на восходящее солнце и – вместе со всем этим – надежда, всегда надежда, потому что альтернативы нет.
Почувствовав приступ тошноты, Вивьен отошла от мелового края обрыва, под которым бурлил Бристольский залив. Тот самый залив, который принял корабли с далекого континента и изменил судьбу целой расы. Людей, которые во многих отношениях продолжали находиться в рабстве, чтобы другие могли считать себя выше них. Возможно, существуют различные формы фанатизма, но все они растут из самой слабой стороны человеческой натуры: желания ставить себя на первое место. Вивьен по-прежнему вдохновляла способность Клаудии противостоять такой всеобщей слабости. Сама она, возможно, никогда больше не обретет свою веру, но она была готова жить так, как если бы она это сделала. Ее жизнь не похожа на историю Клаудии, как и на истории других верующих.
Кроме того, ей было очень тяжело расставаться с Клаудией. Вивьен в последний раз увидела ее издали, прежде чем покинуть Рим. Сестра Юстина все устроила – послушница в уединении так и не узнала о своей последней встрече. После шести месяцев вынужденного молчания подруги начали переписку между Италией и Англией, которая продлилась всю жизнь. Вивьен потребовалось несколько писем, чтобы рассказать Клаудии обо всех событиях в «Чинечитта» с момента ее ухода, начиная с Джона Ласситера в роли опального американского бизнесмена Джека Леонарда.
Вивьен услышала легкое покашливание и, обернувшись, увидела своего мужа, всегда такого джентльмена, всегда такого нежного по отношению к ней и ее переменчивому настроению.
– Я не хотел напугать тебя, – объяснил Нокс, когда она отошла от открывшейся перед ней бескрайней водной глади и направилась к нему. Он стоял с таким достоинством в своем утреннем костюме и цилиндре, а когда улыбнулся ей, Вивьен снова почувствовала приступ боли. В его глазах была искренняя любовь, физическое томление от любви, но также и многое другое. В них было терпение, понимание и огромная радость, когда ты не веришь в то, что любишь того, по кому тоскуешь. И ей, и Альфреду повезло, что они смогли сделать это снова. Стольким людям не выпадает такого шанса.
– Жених и невеста легко отделались. – Он протянул ей руку. – Мистер Бассано чувствовал себя за рулем «роллс-ройса» как дома.
– Она ужасно молода. – Вивьен повторяла эту фразу много раз с тех пор, как было объявлено о помолвке Табиты и Леви.
– Полагаю, девятнадцать – это не так уж далеко от двадцати одного, – как всегда ответил Нокс. К тому времени Альфред уже знал о ней все – все ее секреты, кто она на самом деле, – и любил ее только сильнее. Когда она рассказала ему о своем сыне, он проявил к ней все сострадание человека, который сам тосковал по потерянным детям: сиротам войны, которых он пытался спасти, и новорожденным, которых он так любил, но едва видел, которых они с покойной женой оплакивали вместе.
