Допивая свой бокал лимончелло, Нино теперь в полной мере демонстрировал последствия ночной попойки. Немного пошатываясь, он поднялся и за руку повел Вивьен на главную улицу. Подъехало такси, и Нино помог ей сесть на заднее сиденье без всякой своей обычной непринужденной элегантности. Вивьен ничего не сказала, когда он наклонился к ней, держась обеими руками за края открытого окна, точно так же, как в тот день в джипе у палаццо Тремонти. На самом деле, прощание было точно таким же. Между ними не было никакого продвижения вперед, и именно тогда Вивьен поняла, что расставание было к лучшему.
Секунду он вглядывался в ее лицо, ища хоть какой-то знак поддержки, затем печально улыбнулся и похлопал по оконной раме в знак прощания. Когда такси умчалось прочь, Вивьен посмотрела в круглое заднее окно на принца Нино Тремонти. Она гадала, к кому он пойдет домой и поможет ли это. Может быть, он найдет кого-то другого там, в темной римской ночи. Может, останется на площади еще немного.
Или, может быть, если быть более точной, он никогда ее не покинет.
На обратном пути из Рима в Англию Вивьен сделала один очень существенный крюк. На берегу озера Лугано, в потрясающем палаццо, жила Анита Пачелли со своей дочерью и молодым репетитором, нанятым для ее обучения. Пачелли еще не была готова к тому, чтобы ее ребенок вернулся в школу и пропал из виду хотя бы на мгновение, несмотря на заверения римской полиции в безопасности Маргариты после исчезновения Ласситера.
После того как охрана допросила Вивьен как на охраняемой подъездной дорожке, так и у роскошных парадных дверей, пожилая экономка провела ее через центральный холл в бальный зал с зеркальными стенами, отделанными позолотой, и люстрами из австрийского хрусталя, свисающими через каждые двадцать футов[87]. Ряд богато украшенных стеклянных дверей открывался на веранду с видом на спокойное сверкающее озеро. Там, в шезлонге, полулежала Анита Пачелли. Ее огромные темные очки не могли скрыть всемирно известное лицо – лицо, созданное для кино. Вивьен вспомнился свой визит на террасу фамильного дворца Нино, где она всю оставшуюся жизнь будет его представлять. Не на площади, месте, которое теперь преследовало ее так же, как всегда преследовало его.
– Вивьен, пожалуйста, – сказала Анита, указывая на шезлонг рядом с собой. – Это долгая поездка,
Рядом стоял столик, уставленный напитками и едой, с которого Анита могла их подать, и Вивьен осознала, как мало слуг бродит по огромному дому. Она села, и две женщины попытались заговорить на языке друг друга. Несмотря на все их усилия, им было почти нечего сказать. Их связь была хрупкой, и объяснялась она только тем, что их обманул один и тот же человек. Предательство ребенка – до сих пор неизвестные преступные действия, которые привели к похищению, – были, конечно, самым трагичным и невыразимым обманом из всех.
– Вы вернетесь в Рим? – спросила Вивьен. Этот вопрос был у всех на устах. За исключением Клаудии Джонс, редко кто отказывался от славы и богатства, которыми наслаждалась Анита Пачелли. Вивьен могла только удивляться, узнав, что двое из немногих людей в мире когда-либо сделали это.
Анита пожала плечами.
– В каждый момент времени можно хотеть только чего-то одного. Сначала я хотела славы. О, быть знаменитой, быть всеми любимой. А потом я захотела своего ребенка. Все было ради нее. Я все равно понесла наказание.
Вивьен не ожидала, что Анита заговорит о своих отношениях с Маркетти и о сложной цепи событий, которые из них вытекали. Возможно, она пыталась загладить свою вину.
– Я не так уж много могла выбрать. Я была девушкой. Такое случается, – просто сказала Анита, хотя обе женщины знали, что ничего простого в этом нет. –
– Я тоже. – Вивьен замолчала, не зная, как это сказать, даже по-английски. – Я потеряла своего ребенка. Нет, это неправильно. Я отдала его.
Анита сняла солнцезащитные очки, но ничего не сказала, просто не сводила своих блестящих изумрудно-зеленых глаз с лица Вивьен и слушала. На съемочной площадке Кертис часто напоминал актерам, что в актерской игре очень важно слушать, – важно не только то, что ты говоришь, но и то, как ты реагируешь. В реакции актера зрители видят свою собственную, и это объединяет вас, когда вы восхищаетесь одним и тем же зрелищем, или боитесь одного и того же, или любите одного и того же человека на экране, такого большого, красивого и величественного. Слушая и наблюдая вместе, зрители тоже становятся едиными. В этом была такая же сила фильма, как и в изображениях на экране.
Две женщины не обсуждали Джона Ласситера, что было вполне уместно в случае с человеком, с которым они обе хотели бы никогда не встречаться. Это была действительно хрупкая связь, но, тем не менее, это была связь, и в мире, который был разорван на части потерями войны, за это стоило быть благодарным. Не испытывать боль в одиночестве, а знать, что кто-то еще понимает это.
