Не известно, что Тант хотел сказать дальше, а Маркег даже не успел подумать, что делает, как его пальцы сложились в нужной последовательности и в воздухе вспыхнули иероглифы, осветившие комнату. Раскалённый до бела порыв ветер, разбрасывающий искры ударил в грудь управляющего. Воздух заполнил густой и сладкий запах ефира. Толстяка подбросило в воздух и кинуло через всю комнату, на лету он сломал несколько столов и раскрошил с десяток стульев. Когда он ударился о стену, казалось затряслось всё здание, он сполз на пол, тяжело дыша. Тант посмотрел на свою руку, она была залита кровью будто с неё содрали кожу, от кисти до плеча она вся была в глубоких порезах, словно к ней приложился тигр.
Маркег уже бежал по ступеням, его лицо горело. Да что же сегодня за день, с утра его терзали воспоминания и сожаления, потом он выставил себя идиотом перед Аннисой, а под конец впервые вышел из себя. И что натворил, изуродовал этого урода, Маркег сцепил зубы, внутри гнев ещё горел, но его очаг уже затухал. Маркег влетел в свою комнату как раз тогда, когда на шум в низу поспешило несколько преподавателей. Он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, закрыл глаза. Он твёрдо был убежден, что Тант заслужил то что получил, но для Маркега это был проигрыш. Он сорвался, эмоции взяли верх и даже не дали ему возможности их усмирить. Он посмотрел на свою комнату, тут, как и всегда было как у осла в стойле. А внизу вопил Тант, скорей всего руку ему придётся отрезать.
Юноша помотал головой, волосы всё ещё были влажными, он подумал об Аннисе, она там за городом, выходит мокрая и голая из горячего источника. Возможно он и одинок, но не так как думают все вокруг, это было его одиночество, интимное одиночество.
Начало
Дождь не переставая продолжался уже третий день к ряду. Он барабанил по растрескавшейся земле, камням и чахлым сухим растениям. Превратил в мешанину из грязи и мелких камешков предгорную дорогу по которой с тех самых пор как на неё упали первые капли, верхом двигались двое путников. Дождь, пожалуй, самый упрямый ублюдок, даже для тех, кто думает что может уговорить его прекратиться с помощью молитв или танцев с мертвыми зайцами вокруг костра. Не говоря уже о этих двоих странниках, которые всем своим видом, говорили, что им нет дела как до молитвы, так и до дождя.
Один из них медленно поднял голову вверх к горным вершинам. С непонятным упорством глаза скрытые капюшоном уже целых три дня рассматривали линию которая обрисовывала острые пики, за которыми начиналось небо. Фурханские горы, если так можно было сказать являлись самыми "необычными" горами из всех существующих. Необычные формы вершин, необычно высокие, изрезанные необычно змеящимися ущельями. По сравнению со всеми виденными путником горами, они казались переростками в группе подростков, которые из-за своей силы были причиной вполне естественных страхов, а соответственно и отчуждения. В некоторых местах крутые склоны имели абсолютно гладкую, будто стена поверхность, что наталкивало на совершенно нелепые мысли, будто они могли быть рукотворными. Аллан, так звали одного из всадников, смотрел на них как завороженный, но не потому что любовался ими, а потому что чувствовал, что они как и он, не те за кого себя выдают, что глазам предстает лишь оболочка, которая скрывает полость внутри, заполненную Бог знает чем, но только не тем о чём можно просто взять и догадаться. Его ярко зелёные глаза начали слезиться, сегодня был прекрасный день, для чего угодно, но только не для того чтобы долго смотреть на что-то, отражающее солнце.
Аллан не оборачиваясь почувствовал взгляд своего спутника, который отставал на целый корпус лошади. В самой странной компании он вполне мог оказаться самым странным. Молчаливый в самом полном смысле этого слова, осторожный и всегда напряжённый. Казалось, что он всегда кого-то выслеживает, постоянно что-то ожидает, всегда готов к движению, словно под кожей были натянуты жгуты, а не человеческие мышцы. Аллан знал, что вокруг на много километров нет никакой опасности, он смог бы увидеть врагов и спереди, и сзади, и вверху в горах и даже если бы они находились внутри самих гор. Этот день позволял ему забыть об осторожности, и видеть неосторожность других. Но его товарища этим не успокоишь и не удивишь, он ваалентонец, к тому же должно быть самый упёртый и гордый из них.
