Хотя и твёрдо веря в науку, когда она не противоречила божественным доктринам его религии, он также являлся мистиком, и из-за его экспериментов, похожих на проводимые Фаустом, вокруг него сложилось множество легенд, самой популярной из которых было поверье о его гомункуле или големе. В Средние века существовало предание, что человеческую фигуру, сделанную из дерева, камня или глины, можно волшебным образом оживить, вложив ей в рот листок бумаги, на котором было написано определённое сочетание букв, образующих "шем" (то есть любое из имён Бога). Подобное существо, очень похожее на современное представление о роботе, становилось рабом своего хозяина и беспрекословно ему подчинялось. Этим способом рабби Лёв создал для себя голема, который служил ему всю неделю до субботы, когда тому разрешалось отдыхать, чтобы не мешать молитвам раввина. Чтобы сделать голема безжизненным, вечером каждой пятницы он вынимал у того изо рта бумажный листок, но однажды накануне шабата забыл это сделать и, к своему ужасу, обнаружил, что его голем разгуливал перед синагогой. Очевидно, существо умирать не желало, и раввину пришлось гоняться за ним, пытаясь поймать, прежде чем он наконец смог вытащить у него изо рта бумажку с магической формулой. Когда же ему это удалось, голем распался на куски, и их до сих пор можно увидеть на чердаке синагоги. Так поведал нам почтенный и древний на вид человек, который показывал нам кладбище.
Рабби Лёв умер в 1609-ом году, но его слава до сих пор жива, и по сей день верующие со всего мира совершают паломничества на это древнее кладбище и, согласно обычаю, просовывают в узкое отверстие в его могиле мелкие клочки бумаги с написанными на них молитвами, и просьбами, и пожеланиями. И, увидев все те бумажки, что запихивались туда, пока мы там были, я задалась вопросом, что же с ними в конце концов случалось: накапливались ли они веками, постепенно разлагаясь и превращаясь в пыль, которую сильный порывистый ветер время от времени выдувал из гробницы, закручивая вихрями вокруг неё; или кто-то неким таинственным образом заботился о них, регулярно забирая, чтобы сжечь на погребальном костре, сложенном из многих тысяч уже ненужных просьб и молитв?
Один маленький еврейский мальчик – уроженец Праги, который, следуя за нами по всему кладбищу, на удивление хорошо говорил по-английски, – по секрету поведал мне, что постоянно молился Сандалфону91 (которого называл "Отроком") – своему ангелу-хранителю. Я спросила его, знает ли он стихотворение Лонгфелло о Сандалфоне, которое было одним из моих любимых, когда я была ещё маленькой. И тот, тут же ответив: "О, да, конечно, это тоже моё любимое произведение", – начал декламировать его со смешным еврейско-чехословацким акцентом. Было чудно́ слышать, как он читал знакомые строки посреди этого старого кладбища, но, как ни странно, они оказались более чем уместны, когда он дошёл до следующих слов:
В Праге сосуществуют несколько явно выраженных миров: христианский, иудейский, древний, новый, а также ультрасовременный. Одной лунной ночью мы шли по Карлову мосту четырнадцатого века с его статуями и распятием, мимо шестисотлетних башен, мимо канала, построенного рыцарями Мальтийского ордена, мимо старых домов, на табличках которых вместо номеров красовались эмблемы: дом "У Золотой Звезды", дом "У Трёх Сердец", дом "У Редьки" – всё дальше и дальше, пока мы не подошли ко дворцу, где некогда жили Габсбурги, а сейчас проживает президент республики. В сопровождении известного жителя Праги, который заранее обо всём договорился, нам разрешили пройти через ворота и внутренние дворы к великому собору святого Вита с его прекрасной розеткой аметистового оттенка, серебряной гробницей святого Яна Непомуцкого и капеллой святого короля Вацлава. А ещё дальше, практически скрытая в резко очерченной чернильно-чёрной тени, лежала узкая и таинственная улочка алхимиков, которые когда-то жили здесь, тщетно пытаясь открыть неуловимую формулу изготовления золота. И только "самый маленький дом в Праге" отражал свет случайного лунного луча, который, словно блуждающий огонёк, танцевал и играл в темноте на низкой комнате, на миниатюрных дверях, окошках и цветочных ящичках жилища эльфов.
Мы долго стояли у парапета на дворцовом холме, глядя вниз на раскинувшийся далеко под нами город, окутанный тонким и плёнчатым лунным туманом, сквозь который мягко сияли, словно золотые блёстки на прозрачной серебристой ткани, тысячи огней в виде цепочек, крестов и колец.