Но я не хочу повторяться. Я уже написала об этом. Я исчерпала эту тему. Старательно вскультивировала в себе отдельный участок пустыни — я растила ее, как иные растят в душе сочные дыни нежности и пьянящий виноград понимания. Когда стало ясно, что иначе в душе все вымрет, я стала ухаживать за маленькой, не больше ладони, своей персональной пустынькой, лелеяла каждый ее побег, любую леторасль, словно она и впрямь была живым растением, а не мертвым песком. И все равно горло охлестывает, как кнутом (в детстве я пасла коров, отсюда сравнение), когда натыкаюсь среди своих вещей на что-нибудь, принадлежащее не мне. И приходится напоминать себе… Повторять заученный наизусть список случившихся бед. Чтоб не бежать по улицам в поисках того, чего уже нет и никогда не будет.
Так вот, я думаю, пустыни и на планете Земля выполняют какую-то очень важную роль. Через них каким-то тайным образом избывается зло, в их аду, не приспособленном для жизни, содержится нечто, что дышит по-другому, не так, как леса и поля. И это второе дыхание, собственно, делает возможным первое.
Ерунда, ерунда. Все глупости. Пройдет не так уж много времени — и я пойму, как я была счастлива вот сейчас. Когда сейчас отслоится в прошлое. Настоящее уныло, сказал классик.
Что-то еще я хотела заметить. Сделать свежий, пока не исчезла, истончившись, нить мысли, свежий черный стежок на полотне экрана.
А, да. И опять не о тексте, но в связи с ним. В каждое мгновение я понимаю, что могла бы все вернуть в моей любви — где-то в глубине души, может быть, под всеми барханами, на большой глубине, идет холодный, холоднее, чем лед, ток воды. Подобное чувство было и у Адоры. Я знаю. Потаенная вода есть следующее знание: меня невозможно забыть, он никогда не справится со мной, драгоценный предатель. Все страдания здесь, в сущности, смешны и возможны лишь, пока мы сами даем им длиться.
Ты никогда не сможешь преодолеть меня.
Картина состоявшейся близости на этот раз описана в терминах современных. Тут и “сканирование”, и “монтажный стол памяти”, и “слайды”. Кто бы мог подумать, что в этих сухих словах столько поэзии.
Любовные сцены портят пропущенные запятые, на каждой из которых я спотыкаюсь, как на растяжке без мины. И некоторая все же фальшивинка диалогов, слишком приземленных при таких небесных озарениях героини. Конечно, то, что звучит вслух, невозможно считать содержательным разговором. Но, может быть, тогда подобное не стоит и записывать? Эффект получается странный, совсем не тот, что хотелось бы.
