– Это Ясуо решил назвать ее так, – шепчет она по-японски, уткнувшись ему в грудь. – Я предлагала назвать Киоко, но он настоял… Когда я забеременела, хотела избавиться, всё равно никто теперь не рожает. – Гейша недолго молчит, тяжело дыша, потом продолжает: – Но он уговорил, сказал, что всё будет хорошо… Первые месяцы скрывала от друзей и соседей, а потом… Надо мной даже смеялись: «Самоуверенная, глупая. Ладно еще лет двадцать назад пробовали, а теперь-то зачем?» И когда родила, живую, здоровенькую, никто не поверил. А я просто с ума сошла от счастья…
501-го переполняет жалость к девушке, но он не знает, что делать. Обнять ее? Сказать что-нибудь утешительное? Заверить, что всё будет хорошо?.. Он лишь стоит, растерянно смотря на прибывших японцев и на торговцев, наперебой предлагающих им купить чуть ли не душу.
– Вот! – раздается голос худого. В руках он держит белую карточку.
– Сколько? – спрашивает Макс.
– Двадцать. – Худой проводит пальцем по карточке и протягивает вперед.
Макс касается ее пальцем. Расчет произведен.
Худой, раскланиваясь, собирается уйти, но натыкается на пристальный взгляд, спохватывается и вынимает устройство Макса из своей коробки, всё еще зажатой между коленей.
– Пожалуйста, слушайте на здоровье…
Макс, забрав устройство, цепляет его за ухо.
– Транзит в Светлый Бор через пять минут, – раздается визгливый женский голос.
– Потом она часто болела… а детских врачей не найти. Но я сама была медсестрой, лечила как могла…
501-й замечает приближающегося Макса. Он хмуро смотрит на них.
– Аманда… – 501-й, испытывая неловкость, аккуратно пытается отстранить гейшу от себя.
– Мы подумали, что так будет лучше… что за ней не будут следить, как за остальными. Что она будет счастливее, не видя этот грязный мир. До пяти лет не выпускали из дома вообще, прятали от соседей, говорили, что погибла при рождении. Мы любили ее… так сильно любили…
Макса кто-то хватает за руку, останавливает. Он с раздражением вырывается.
– Эй, дружище, – говорит торговец по-китайски, нарисованная на маске улыбка чуть подсвечена неоном. – Хочешь расслабиться? Пилюли – высший сорт…
– А потом Ясуо убили. – Аманда, наконец, отступает на шаг и шепчет: – Моя доченька так любила дождь… видела в кино…
Она пытается осторожно поднять маску, но та соскакивает с головы и падает. Прохожие оглядываются, смотрят на незакрытое лицо: как неприлично!
– Что ты ей сделал? – Макс оказывается рядом и мечет свирепый взгляд в 501-го, подхватывая Аманду под руку.
– А я… – говорит та, судорожно вздыхая и прикрывая рот ладонью. – Я не уследила…
– Надень, смотрят же! – Макс подбирает маску гейши и злобно спрашивает 501-го: – Что ты ей сделал?!
– Ничего, – растерянно отвечает тот.
Макс угрожающе надвигается и резким движением прикладывает палец к уху с прикрепленным устройством.
– Вот же черт костлявый, – говорит он, уже забыв о 501-ом. – Неполную продал.
Он озирается, пытаясь высмотреть в толпе торгаша, но тщетно.
– Ладно, идемте. Скоро транзит.
Яркая вспышка обрисовывает дождевые нити, и сквозь их сеть видны очертания небоскребов. Доносится гулкий раскат грома. Бледный свет редких фонарей, падая точно вокруг столбов, отражается от мокрого асфальта. Высотки замерли вдоль улицы молчаливыми монолитами. Почти все окна погашены, лишь немногие – на нижних этажах – озарены желтым. В них двигаются силуэты.
Улица большая: целый проспект с широкими тротуарами и шестиполосной дорогой, обсаженной высокими деревьями. Видно, что за растительностью давно не ухаживают: кроны разрослись, полностью затеняя тротуар; ветви дотянулись до окон и проникли внутрь квартир. Но жильцам, по-видимому, это не мешает.
За всё время, проведенное здесь, 501-й не увидел ни одного человека. Даже на платформе телепорта было всего трое: Макс, Аманда и он. Этот город непохож на азиатские. Здесь… тихо. И совсем пусто. Даже припаркованных электромобилей не видно.
– Добро пожаловать в Светлый Бор, – говорит Макс, всю дорогу молча державший Аманду за руку. В холодном ночном воздухе его дыхание превращается в пар.
Они уже сняли маски – здесь, видимо, можно. 501-й впервые видит открытое лицо Макса. Короткие рыжие волосы, такая же щетина и тонкая косичка на подбородке. Мощный лоб нависает над бровями, придавая угрюмый вид. Губы напряжены, и от крыльев носа уходят вниз глубокие морщины.
– Почему здесь никого нет? – спрашивает 501-й, всё разглядывая Макса. Тот ухмыляется – косичка на подбородке вздрагивает.
– Ночь, рабочий люд отдыхает, – отвечает он по-русски.
501-й не сразу понимает – без чипа переключаться между языками стало сложнее. Китайский, русский, японский, снова русский… Да и со зрением порой происходит что-то странное. Во время транзита он видел вокруг себя не фиолетовое марево, как обычно, а необозримую черноту космоса, и в ней – сияние миллиардов звезд, спирали гигантских галактик, мигающих всеми цветами, тучи проносящихся во всех направлениях золотистых точек… Галлюцинация?
