На следующее утро, еще затемно, Люка поднял всех и заставил сворачивать лагерь, скатывать огромные парусиновые стены и паковать все имущество в фургоны. Именно шум, стук и громкие голоса разбудили Мэта; от сна на полу тело одеревенело, и он чувствовал себя совершенно разбитым. Если это, конечно, – проклятущие кости в голове! – можно назвать сном. От этих штук снится такое, что о нормальном отдыхе не может быть и речи. Люка, без куртки, только в рубашке, носился по лагерю, сжимая в руке фонарь, и раздавал направо-налево указания, которые скорее всем мешали, чем ускоряли сборы. Однако Петра – его широкие плечи делали его приземистым, хотя он едва ли уступал Мэту в росте, – оторвался от четверки лошадей, которую запрягал в их с Кларин фургон, и взялся объяснить юноше происходящее. Висевшая низко над горизонтом щербатая луна уже пряталась за деревьями; единственным источником света был фонарь, висевший над козлами возницы. Такие же лужицы желтоватого мерцания виднелись повсюду. Кларин ушла выгуливать собачек, потому что бóльшую часть дня им придется провести в фургоне.
– Вчера… – Силач покачал головой и погладил ближайшую лошадь, будто бы та нервничала, хотя животное покорно ждало, пока последние ремни будут водворены на место. Наверное, ему самому было не по себе. Ночь стояла прохладная, но вовсе не холодная, однако на Петре была вязаная шапка и темная куртка, завязанная на все завязки. Его жена постоянно боялась, что он простудится на сквозняке или на холоде, и поэтому всячески кутала своего благоверного, чего он сам никогда бы не сделал. – Что ж, мы везде чужие, понимаешь, а многие считают, что могут легко обвести чужестранца вокруг пальца. Но если мы позволим хоть одному так поступить, то по его стопам пойдут еще десятеро, если не сотня. Бывает, магистрат или какие другие местные власти истолковывают закон в нашу пользу. Но такое случается только иногда. Потому что мы чужеземцы и завтра или послезавтра нас здесь уже не будет. Тем более всем известно, что от чужих добра не жди. И поэтому нам иногда приходится постоять за себя, а порой и бороться за то, что нам причитается. И раз такое произошло, значит пришло время двигаться дальше. Все осталось по-прежнему, как и в те времена, когда у Люка была лишь пара десятков человек, считая конюхов. Правда, в те дни мы уходили сразу, как только солдаты поворачивались к нам спиной. Тогда из-за поспешного ухода мы не теряли столько денег, как теперь, – сухо заметил Петра и снова покачал головой, то ли не одобряя жадность Люка, то ли сожалея о том, что странствующая труппа так разрослась. – У этих трех шончан наверняка есть друзья, которым не понравится, что их товарищей ткнули лицом в грязь. Это сделала штандартный, но будь уверен, всю вину они переложат на нас, потому что понимают, что нам сдачи они дать смогут, а ей – нет. Возможно, офицеры сочтут, что закон, или их правила, или что там у них… в общем, что правда на нашей стороне, как это сделала штандартный, но рассчитывать на это нельзя. Можно только сказать наверняка, что эти приятели устроят нам неприятности, если мы задержимся тут хотя бы еще на день. Оставаться нет смысла, если есть угроза драки с вояками, тем более что люди могут быть ранены и лишены возможности выступать. Ну и сложности с законом в любом случае неизбежны.
Это была самая длинная речь, которую Мэт слышал из уст Петры. Мужчина прочистил горло, будто ему стало стыдно за свою болтливость.
– Что ж, – пробормотал здоровяк, снова склоняясь над упряжью, – Люка скоро захочет отправиться в путь. Тебе тоже следует заняться лошадьми.
Этого как раз Мэт не хотел. Когда у тебя есть деньги, самое замечательное состоит не в том, что ты можешь что-то купить, а в том, что ты можешь заплатить другим, чтобы они сделали работу за тебя. Как только Мэт понял, что труппа собирается отправиться дальше, он наказал четырем «красноруким», которые жили в палатке вместе с Челом Ванином, впрячь лошадей в его фургон и в фургон Туон, проинструктировал их, что делать с «лезвием», и велел седлать Типуна. Упитанный конокрад – правда, за все то время, что Мэт знал его, он не украл ни одной лошади, но уж такая у того была репутация – лишь удосужился приподняться на локте и сообщить, что соизволит встать только тогда, когда остальные вернутся. После чего он снова завернулся в одеяла и принялся сладко похрапывать, прежде чем Гарнан и его приятели успели натянуть сапоги. Умения Ванина были настолько ценны, что никто не осмеливался ему перечить, разве что поворчали насчет раннего подъема, но все они – кроме, наверное, Гарнана – все равно были бы недовольны, если бы им позволили проспать до полудня. Когда же появлялась потребность в талантах Ванина, он отрабатывал в десятикратном размере, причем все знали об этом, даже Фергин. Тощий «краснорукий» не отличался сообразительностью, когда дело не касалось службы. Когда же речь заходила о ней, то в нем проявлялся спавший до этого крепким сном ум. Ну, пусть не ум, но смекалка – точно.
