Илэйн рассмеялась и захлопала от восторга в ладоши:
– Чудесно, капитан Гэйбон! Чудесно!
Аримилла по-прежнему сохраняла перевес в численности, но он уже не был таким огромным, как раньше.
– Лейтенант гвардии, миледи. Я – лейтенант.
– С этой минуты вы – капитан Гэйбон.
– И мой заместитель, – добавила Бергитте. – По крайней мере на данный момент. Вы проявили изобретательность, ваш возраст свидетельствует об опыте, а мне сейчас необходимо и то и другое.
Гэйбон с обескураженным видом принялся кланяться и, заикаясь, бормотал слова благодарности. Что же, обычно человеку его возраста нужно прослужить еще лет десять-пятнадцать, прежде чем у него появится возможность получить капитанский чин, не говоря уж о том, чтобы стать заместителем капитан-генерала, пусть даже временно.
– Так, нам давно пора переодеться в сухое, – продолжила Бергитте. – Особенно тебе, Илэйн.
Узы донесли непоколебимую готовность Стража тащить Илэйн волоком, если она будет упорствовать.
Внутри все кипело и рвалось на свободу, но Илэйн справилась с собой. Сегодня число ее солдат выросло практически вдвое, так что ничто не должно омрачать этот день. К тому же ей и самой хотелось переодеться.
Внутри были зажжены позолоченные напольные светильники – дневной свет никогда не проникал так глубоко внутрь дворца, – язычки пламени колыхались в лампах, на которых не было стеклянных колпаков. Встроенные в светильники зеркала создавали хорошее освещение в коридоре, где дым стоял коромыслом. Ливрейные слуги сновали туда-сюда, подметали или вытирали пыль. Работники в красных куртках, с эмблемой в виде белого льва на левой стороне груди, взобравшись на высокие лестницы, снимали зимние гобелены, на которых по большей части были вытканы цветы и сценки из летней жизни, и развешивали вместо них весенние – красочные полотна с изображением листопада. Всегда на два сезона вперед – такова традиция: чтобы подарить немного прохлады в летний зной и немного тепла в зимнюю стужу, чтобы напомнить во время весеннего цветения о том, что ветви вновь оголятся и опять выпадет снег, чтобы, когда опадают листья и наступают первые заморозки, а дни становятся все холоднее, напомнить, что снова придет весна. Было среди них и несколько шпалер с изображением батальных сцен, запечатлевших дни громкой славы Андора, но теперь они уже не так нравились Илэйн, как в детстве. Однако сейчас они более чем уместны – свидетельства того, чем на самом деле является настоящая война. Только теперь на них смотрела уже не маленькая девочка, а взрослая женщина. Слава всегда покупается кровью. И не только славу, но и многие другие, не менее важные вещи часто приходится добывать ценой крови и сражений.
К сожалению, слуг осталось очень мало и все делалось не вовремя, особенно если учесть, что добрая часть обслуги состояла из седых сгорбленных стариков, которым было весьма затруднительно передвигаться быстро. Но какими бы медлительными они ни были, Илэйн была рада, что они с готовностью вернулись к работе, чтобы обучить новичков и восполнить острую нехватку тех, кто бежал во время правления Гейбрила или после того, как Ранд взял Кэймлин, иначе дворец уже давно превратился бы в настоящий амбар. Очень грязный амбар. Хорошо хоть все зимние ковровые дорожки уже убрали с пола. Сейчас подол Илэйн оставлял на красно-белых плитах пола мокрый след, а со всеми этими дождями пропитавшиеся влагой дорожки еще до наступления темноты покрылись бы плесенью.
Облаченные в красно-белое слуги спешили по своим делам; они кланялись или приседали в реверансе перед Илэйн, и их глаза наполнялись ужасом при виде ее мокрого платья. Однако Илэйн это бесило. Они почему-то не очень переживают за Авиенду или Бергитте, с которых буквально капает вода, или за телохранительниц. Да сгореть ей на месте, если все не перестанут думать, что она должна целыми днями нежиться в постели, то… Ее взгляд был таким мрачным, что слуги начали кланяться и делать реверансы быстрее и тут же стремглав убегали прочь. Ее перепады настроения уже стали излюбленной темой вечерних разговоров у камина, хотя Илэйн старалась не срывать злость на слугах. Она вообще старалась не срывать злость ни на ком, но все-таки в основном это относилось к слугам. Они не могли накричать на нее в ответ – такая роскошь была им недоступна.
