Словно в ответ на этот вопрос, стрелки принялись поливать сгрудившуюся конницу Аримиллы дождем из стрел, прерываясь только на пару секунд, чтобы наложить стрелу и спустить тетиву. Линия арбалетчиков подняла оружие и дала залп. Они тут же принялись работать натяжными механизмами, натягивая тетивы, однако следующая шеренга уже выступила вперед, чтобы послать во врага новый залп арбалетных болтов, который словно выкосил людей и коней из строя Аримиллы. Из ворот вынырнул еще один отряд лучников – стрелки тут же принялись спускать тетиву с максимальной быстротой. Третья шеренга арбалетчиков шагнула вперед и разрядила оружие, за ней четвертая, пятая. Из-за спин арбалетчиков, все еще выбегающих из ворот, показались солдаты с алебардами в руках. Алебарда – страшное оружие, совмещающее в себе копейный наконечник, секиру и крюк, предназначенный выдергивать всадника из седла. Коннице не хватало места, чтобы разогнаться и пустить в ход копья, а мечи уступали по длине древку алебарды, поэтому кавалерия начала сдавать позиции. Теперь из ворот галопом вылетели всадники в красных мундирах и сверкающих латах. Гвардейцы разъехались по сторонам, чтобы атаковать войска Аримиллы с флангов. Поток конников никак не прекращался. Откуда, во имя Света, Дайлин взяла такую прорву гвардейцев? Если только… Да сгореть ей на месте, эта женщина наверняка привлекла всех новобранцев, которые не прошли еще надлежащего обучения! Что ж, обучены они или еще нет, а сегодня они в первый раз искупаются в крови.
Внезапно в воротах показались три фигуры в позолоченных шлемах и доспехах, в руках они сжимали мечи. Две из них были сильно меньше третьей. Когда они появились, снова раздались крики, правда не такие громкие, но все же различимые сквозь шум битвы:
– Черные орлы!
– Наковальня!
– Красные леопарды!
В Фармэддингских воротах также возникли две всадницы. Издалека казалось, будто они боролись, и той, что повыше, в результате удалось оттеснить вторую обратно за стены.
– Кровь и проклятый пепел! – прорычала Илэйн. – Ладно Конайл, он уже достаточно взрослый, но Бранлет и Периваль еще совсем мальчишки! Кто-то должен был держать их подальше от всего этого!
– Дайлин и так удавалось сдерживать их достаточно долго, – невозмутимо отозвалась Бергитте. В узах царило нерушимое спокойствие. – Она удерживала Конайла дольше, чем я предполагала. И Каталин до сих пор с ней. В любом случае мальчишек отделяет от неприятеля несколько сотен людей, и я не вижу, чтобы кто-нибудь пытался прорубить им дорогу.
Это верно. Троица бестолково размахивала мечами шагах в пятидесяти от того места, где гибли люди. Однако расстояние в пятьдесят шагов не спасет от лука или арбалета.
На крышах домов стали появляться стрелки – сначала дюжины, а потом и сотни лучников и арбалетчиков карабкались на коньки крыш, ползя по черепице и сланцевым кровлям, словно пауки, выбирая места, откуда удобнее стрелять в плотную людскую массу внизу. Один поскользнулся и упал, его тело рухнуло на солдат, толпящихся на улице, и теперь дергалось каждый раз, когда снизу в него вонзали мечи и копья. Еще один вдруг отшатнулся – в боку у него торчала стрела, – и от удара раненый свалился с крыши. Он также упал на головы людей на улице, и его тело тоже стало конвульсивно подергиваться.
– А плотно их зажало! – возбужденно заметила Бергитте. – Теперь им даже не поднять лук, не говоря о том, чтобы натянуть его. Держу пари, мертвым просто некуда упасть. Осталось совсем недолго.
Тем не менее резня продолжалась еще добрых полчаса, прежде чем раздался первый вопль:
– Пощады!
Солдаты неприятеля начали срывать шлемы и водружать их на рукояти мечей или поднимать над головой, рискуя жизнью в надежде выжить. Пехотинцы отшвыривали шлемы и поднимали пустые руки. Всадники бросали копья, шлемы и мечи и тоже вздымали руки. Крик рвался из тысячи глоток, распространяясь среди вражеских воинов, словно лихорадка.
– Пощады!
Илэйн спустилась обратно в седло и села как следует. Дело сделано. Теперь предстоит выяснить, насколько хорошо.
Конечно же, сражение не прекратилось сразу же, в один миг. Кто-то изо всех сил пытался сопротивляться, однако таких были единицы, – их убивали или заваливали наземь те, кто не желал умирать. Наконец даже самые упорные начали складывать оружие, и пусть не все молили о пощаде, гомон все же стоял оглушительный. Обезоруженные солдаты, без шлемов, латных нагрудников и прочих доспехов, вереницей, подняв руки и пошатываясь, потянулись через ряды гвардейцев. Алебардщики обращались с ними точно со стадом овец. Да и сами пленники, немало потрясенные случившимся, напоминали теперь овец на скотобойне. То же самое наверняка творилось и на десятках боковых узких улочек Малого Кэймлина, и у ворот, потому что отовсюду неслись лишь крики о пощаде, да и те уже стали стихать, когда люди поняли, что их мольбы услышаны.
