Фурик Карид прижал к груди кулак, затянутый в латную перчатку, в ответ на салют часового и сделал вид, что не заметил, как тот плюнул ему вслед. Карид надеялся, что идущие следом за ним восемьдесят человек и двадцать один огир тоже не обратят внимания на этот плевок. Если они понимают, что к чему, то так и сделают. Они прибыли в этот лагерь за информацией, а убийство может сильно усложнить ее получение. После того как его слуга Аджимбура вонзил в сердце штандартного нож за то, что тот якобы оскорбил его хозяина, – на самом деле все именно так и обстояло, но Аджимбуре следовало бы брать пример с господина и держать себя в руках, – то пришлось на сей раз оставить жилистого маленького дикаря в лесу вместе с сул’дам, дамани и несколькими Стражами Последнего часа под тем предлогом, что следует охранять лошадей. В погоне за ветром Фурик проделал из Эбу Дар долгий путь, вот уже почти четыре недели они руководствовались одними лишь слухами, и последние новости привели его сюда, в этот лагерь на востоке центральной Алтары.
Опрятные ряды неброских палаток и коновязей окружали лесную опушку, на которую без труда мог сесть ракен, хотя никаких признаков самого ракена, летунов и наземной обслуги с их фургонами заметно не было. Впрочем, и в небе уже довольно давно ракенов никто не видел. Поговаривают, что почти всех их направили на запад. Зачем, Карид не знал, да и не очень-то стремился узнать. Верховная леди для него единственная цель и весь его мир. Высокий и тонкий сигнальный шест отбрасывал в лучах утреннего солнца длинную тень, так что, по всей видимости, ракен все-таки где-то поблизости есть. Карид прикинул, что в лагере находится не меньше тысячи человек, если не считать коновалов, кашеваров, возниц и прочей прислуги. Как ни странно, все солдаты, которых он здесь видел, носили родные и привычные шончанские доспехи из перекрывающих друг друга пластин, а не те цельные кирасы и шлемы с решетчатым забралом. Обычная практика состояла в том, чтобы пополнять большинство частей воинами, набранными по эту сторону океана. Примечательно и то, что все, кто попадался на глаза, были облачены в доспехи. Немногие командиры заставляли солдат носить броню просто так, если только в скором времени не предполагалось каких-либо боевых действий. Судя по слухам, которые Кариду удалось собрать, здесь, возможно, речь шла именно о таком случае.
Три флагштока отмечали командную палатку – высокий неяркий шатер со стенками из светлой парусины, наверху отверстия для поступления воздуха, которые также использовались в качестве дымоходов. Утро выдалось не особо прохладным, несмотря на то что солнце еще низко висело над горизонтом, – так что дыма из отверстий видно не было. На одном из флагштоков безжизненно обвисло имперское знамя с синей окантовкой: Золотой ястреб с распростертыми крыльями, сжимающий в когтях молнии, терялся в складках ткани. Некоторые офицеры предпочитали вывешивать знамя на горизонтальных древках, чтобы изображенные на нем символы были видны при любых обстоятельствах, но Карид считал подобный подход излишним. На двух древках пониже, установленных по бокам от первого стяга, должно быть, представлены знамена тех полков, солдаты которых находились в лагере.
Карид спешился перед палаткой и снял шлем. Капитан Музенге последовал его примеру. Его обветренное лицо хранило мрачное выражение. Остальные всадники тоже слезли с коней и взяли их под уздцы, чтобы дать животным отдохнуть. Садовники-огиры оперлись на длинные, украшенные черными кистями древки своих секир. Все знали, что долго они тут задерживаться не станут.
– Проследи, чтобы никто не ввязался в какую-нибудь заваруху, – приказал Фурик Музенге. – Если придется выслушивать оскорбления, значит так нужно.
– Если бы мы слегка сократили число задир, то и оскорблений стало бы меньше, – пробормотал Музенге.
Мужчина, несмотря на нетронутую сединой черную шевелюру, служил Стражем Последнего часа куда дольше Карида и готов был сносить оскорбления даже в адрес императрицы, да живет она вечно, так же безропотно, как и по отношению к Стражам.
Хартха поскреб один из своих длинных седых усов пальцем толщиной с добрую колбаску. Первый Садовник, командующий всеми огирами, которые входили в личную охрану верховной леди Туон, не уступал в росте человеку, сидящему верхом на лошади, а в ширину значительно превосходил его. Из его красно-зеленых лакированных доспехов запросто можно выковать три-четыре человеческих. Лицо у него было столь же суровым, как и у Музенге, но громыхающий голос прозвучал чрезвычайно ровно. Огиры всегда хранили спокойствие, однако в бою все менялось. Там они оказывались куда лютее зимы в Джеранеме.
– Музенге, когда мы спасем верховную леди, мы убьем столько, сколько понадобится.
От этого замечания лицо Музенге залилось краской стыда за то, что он позволил себе на секунду забыть о долге.
– Займемся этим позже, – согласился он.
