«19 марта 1811 года императрица Мария-Луиза почувствовала первые боли, показывавшие, что она скоро будет матерью. Сначала опасались трудных родов; знаменитый доктор Дюбуа, предвидя, что, может быть, придется решиться на трудную операцию, спросил, что делать, если нужно будет пожертвовать матерью или новорожденным? „Заботьтесь только о матери”, – живо отвечал Наполеон, в котором человеческие чувства в эту торжественную минуту взяли верх над расчетами и соображениями монарха. 20 числа в девять часов утра все опасения исчезли, все желания исполнились: Мария-Луиза разрешилась от бремени сыном, которого Наполеон принял в свои объятия и показывал придворным, восклицая в упоении радости: „Вот Римский король!”
Гром пушек скоро возвестил столице о счастливом событии, которым исполнялись все желания главы государства. Праздники и публичные увеселения доказывали участие великого народа в счастье великого человека. Неаполь, Милан, все города, покоренные французским оружием, подражали Парижу. Все сословия государства и иностранные послы подносили поздравления счастливому отцу Римского короля».
Что могла попросить Жозефина у своего заступника Святого Жозефа в такой день? Конечно же возможности вновь вернуться в дорогой ее сердцу Мальмезон. И такая возможность вскоре была ей предоставлена.
Уже в Мальмезоне Жозефина как-то сказала своей фрейлине, мадам д’Арбер:
– Сын! Как счастлив должен быть император!..
Ее немногочисленные придворные, в порыве верноподданических чувств, поспешили поздравить Наполеона, а Жозефина поднялась к себе и написала самое примечательное из всех дошедших до нас ее писем.
«Сир, в потоке поздравлений, который хлынет изо всех уголков Европы, всех городов Франции, от каждого полка вашей гвардии, не потонет ли слабый голос простой женщины? Соблаговолите ли вы выслушать ту, которая так часто утешала вас в минуты печали и врачевала раны вашего сердца, выслушать сейчас, когда единственное ее желание – разделить с вами счастье, венец ваших чаяний? Смею ли я, не будучи больше вашей женой, поздравить вас с рождением сына?
Мне было бы приятней, если бы лично вы, а не артиллерийский салют в Эврё, известили меня о рождении Римского короля, но я понимаю: для вас превыше всего государственные дела, а также та, которая осчастливила вас, воплотив самые сокровенные ваши желания. Быть преданней меня невозможно, но она сделала для вас гораздо больше, обеспечив благоденствие Франции. Конечно, ваша нежность и забота, в первую очередь, принадлежат ей, но, быть может, и я, на чью долю выпало быть рядом с вами в самые трудные времена, заслужила хоть малую толику любви, которую вы питаете к императрице Марии Луизе. Смею надеяться, что, поцеловав сына, вы возьметесь за перо, чтобы побеседовать со своим самым близким другом…
От вас, и только от вас, я мечтаю узнать, здоров ли ваш сын, похож ли на вас и будет ли мне позволено однажды увидеть его. Иными словами, я жду от вас полной доверительности. Полагаю, моя безграничная преданность вам, которую я сохраню до конца своих дней, дает мне право на нее рассчитывать».
В полночь, со специальным нарочным, письмо было отправлено в Париж. А через день Жозефина получила от Наполеона записочку:
«Друг мой, благодарю тебя за письмо.
Мальчик родился крупный и здоровый. Надеюсь, и впредь все будет хорошо. У него мои рот и глаза, и сложением он похож на меня. Уповаю на то, что он исполнит предначертание судьбы».
И для ободрения бывшей супруги он приписал:
«Я по-прежнему очень доволен Эженом. Он ни разу не доставил мне никаких огорчений».
Последние строки глубоко тронули Жозефину. Она дала их прочесть мадам д’Арбер со словами:
– Император все еще любит меня. Как мило с его стороны, что в письме о своем сыне он упомянул Эжена, словно это наш с ним сын…
С каким же наслаждением вернулась Жозефина к своим коллекциям редких минералов, драгоценных изделий, книг в дорогих переплетах и картин старых мастеров: Леонардо да Винчи, Веронезе, Рембрандта… И это, если не говорить о ее теплицах, цветах и садах, которые она любила больше всего на свете. Кроме того, по словам первой горничной Жозефины мадемуазель Аврийон, «близость Парижа давала ей возможность чаще видеть своих детей и людей из нового двора, оставшихся привязанными к ней».
