«Китаю следует поучиться тому, как развивалась Америка на основе децентрализации и распространения ответственности и богатства между 50 штатами. Центральное правительство не может заниматься всем. Китай должен опираться на региональные и местные инициативы. Не пойдет [разводит руками] все передавать на его [Мао] усмотрение»[359].
Мао вкратце подтвердил классические принципы правления в Китае, подытоженные в виде конфуцианских принципов морали и нравственности. Он посвятил часть своего интервью жесткой критике привычки врать, в которой он обвинил не американцев, а недавно лишившихся власти хунвэйбинов. Сноу записал: «Если кто-либо лжет, — сделал вывод Мао, — как он может завоевать доверие других? Кто будет доверять таким?»[360] Вчера еще радикальный идеолог, полыхающий огнем, сегодня вырядился в одежды конфуцианского мудреца. Его заключительная фраза, казалось, объясняла смысл его смиренной покорности перед новыми обстоятельствами, как всегда, не без тонкой двусмысленности: «Он сказал, что он был всего лишь одиноким монахом, бредущим по свету с дырявым зонтиком»[361].
В последних словах гораздо больше смысла, они не означали просто привычную для Мао насмешку, когда он представлял автора «большого скачка» и «культурной революции» человеком, возвращающимся к своему первоначальному роду занятий — философии, и одиноким учителем. Как позднее отмечалось несколькими китайскими комментаторами, цитата из английского текста Сноу являлась первой строчкой китайского рифмованного двустишия[362]. Когда оно больше напоминает угрозу, а не насмешку. За скобками или по крайней мере непереведенной осталась вторая строфа двустишия: «у фа у тянь». Китайские иероглифы по созвучию здесь означают «без волос, без неба», то есть монах лыс, а поскольку у него в руках зонт, он и не видит неба над ним. Но другие иероглифы с таким же звучанием могут означать совсем другое. Игра слов соответственно даст совсем другое значение: «без закона, без неба» — или несколько вариантов с разной степенью точности перевода: «отвергая законы как людские, так и небесные»; «не боящийся ни Бога, ни законов»; «попирать закон не моргнув и глазом»[363].
Завершающий залп Мао Цзэдуна был, другими словами, еще более далеко идущим и еще более тонким, чем могло показаться с самого начала. Мао видел себя странствующим классическим мудрецом, но одновременно и законом по отношению к самому себе. Забавлялся ли Мао Цзэдун, беседуя с англоговорящим интервьюером? Мог ли он подумать, что Сноу разгадает игру слов, совершенно непонятную для западного слуха? (Мао действительно иногда переоценивал тонкость западного восприятия, как, впрочем, и Запад иногда преувеличивал его собственное.) В такой обстановке складывается впечатление, что «каламбур» Мао Цзэдуна предназначался для его внутренней аудитории, в частности для руководителей, выступавших против восстановления отношений с Соединенными Штатами, которых до сего времени ненавидели, для тех, чья оппозиция позднее трансформировалась в кризис, — в предполагаемую попытку переворота Линь Бяо вскоре после открытия США для Китая. Мао фактически объявлял о своей готовности вновь перевернуть мир вверх дном. И в этом он не собирался быть связанным «законами, как людскими, так и небесными», и даже законами его собственной идеологии. Так он предупреждал сомневающихся — прочь с дороги!
Текст интервью Мао, разумеется, распространили в высших эшелонах Пекина, хотя его проигнорировали в Вашингтоне. Сноу просили отложить публикацию, чтобы дать возможность Китаю сделать официальное предложение. Мао решил прекратить танцы через посредников, обратившись к американской администрации напрямую на самом высшем уровне. 8 декабря 1970 года в мою канцелярию в Белом доме поступило послание от Чжоу Эньлая. Восстанавливая дипломатическую практику прошлых столетий, пакистанский посол привез его из Исламабада, где его вручили ему в виде письменного документа. Послание из Пекина официально подтверждало получение сообщений через посредников. В нем упоминался сделанный Никсоном комментарий президенту Пакистана Ага Мухаммаду Яхья Хану, когда Яхья находился с визитом в Белом доме несколькими неделями ранее. Речь шла о том, что Америка в своих переговорах с Советским Союзом не будет участвовать в «совместных акциях против Китая» и будет готова направить своего представителя в любое удобное для двух сторон место для организации контактов на высоком уровне с Китаем[364].
Чжоу Эньлай отвечал не так, как он отвечал на предыдущие послания, ведь, по его словам, впервые послание «пришло от главы через главу главе»[365]. Подчеркнув, что его ответ одобрен Мао Цзэдуном и Линь Бяо, являвшимся тогда назначенным преемником Мао, Чжоу Эньлай приглашал специального представителя в Пекин для обсуждения «освобождения [так!] китайской территории, называемой Тайванем», «находящейся сейчас под оккупацией иностранными войсками Соединенных Штатов в течение последних 15 лет»[366].
