На Цветаеву самоумаление Пастернака не подействовало: она просит мысленно посвятить ей стихотворение «Так начинают. Года в два…», говорит, что в книге есть «несколько вечных стихов», восхищается «Маргаритой», четвертой вариацией из «пушкинского» цикла («Облако. Звезды. И сбоку…»), «Я их мог позабыть», «Здесь прошелся загадки таинственный ноготь…», не соглашается с пастернаковским определением второй части книги как второразрядной. Сравнивая циклы «Сестра моя жизнь» и ТиВ, она замечает: «Та ливень, а эта ожог: мне было больно, и я не дула. <…> Ну вот, обожглась и загорелась, — и сна нет, и дня нет»[577].
Биографы и исследователи в большинстве своем согласились не с восхищенной Цветаевой, а с Пастернаком, хотя доверять самооценкам писателей и поэтов опасно (напомню, что Пушкин, по воспоминаниям Нащокина, лучшей своей поэмой считал «Анджело», а Набоков назвал «Подвиг» блевотиной). Достаточно сравнить количество написанного о «Сестре» и о ТиВ, чтобы убедиться: более поздняя книга вызывает значительно меньший интерес. С легкой руки Пастернака на нее нередко смотрят как на «обратную сторону» «Сестры», отходы производства, не прошедшие отбор в великую книгу. Наталья Иванова, например, утверждает: сборник ТиВ составлен «из стихов, написанных практически одновременно с теми, что вошли в „Сестру“»[578]. Но это не совсем так. Из 63 стихотворений, вошедших в первое издание книги, 23, то есть 36 %, датированы 1919–1922 годами и, следовательно, были написаны уже после того, как был создан первый корпус «Сестры». Эти поздние стихотворения распределены по всей книге (скажем, в гиперцикле из 29 стихотворений «Нескучный сад» их 13), опровергая утверждение Пастернака, что книга делится на две половины по времени написания, — утверждение, которое не зря удивило Цветаеву. Из «Пяти повестей», открывающих сборник, три датированы 1919 годом и две — 1921‐м; в цикл «Я их мог позабыть» входят два стихотворения 1917 года, два — 1921‐го и одно 1922-го; в цикле «Сон в летнюю ночь» два — 1918 года, одно 1921‐го и два — 1922-го.
Сравнивая ТиВ с «Сестрой», почти все исследователи отмечают, что в более поздней книге, в отличие от ее предшественницы, нет сквозного лирического сюжета и, следовательно, нет целостности, нет единства. Само ее название — замечает американская исследовательница Римгейла Елизабет Гейгалас (более известная как Римгейла Салис), автор первой диссертации о ТиВ, — «указывает на эклектический характер сборника, в котором <…> отсутствует единый объединяющий сюжет, в отличие, например, от „Сестры“»[579]. «Если в „Сестре“ налицо сквозной сюжет (как, собственно, и в русском революционном „межсезонье“ апреля — октября 1917 года), в „Темах“ он рассеивается и дробится, как теряется и смысл русской истории в холоде и хаосе 1918–1920 годов, — пишет Д. Быков. — Здесь попытка выстроить цельную книгу с самого начала была обречена — оттого Пастернак и выбрал оптимальный сценарий, построив сборник как куст, без стержня-ствола»[580]. Эту точку зрения разделяют почти все исследователи, и поэтому изучению и анализу, как правило, подвергаются отдельные циклы и/или отдельные тексты, но не книга в целом[581].
Между тем отсутствие сквозного сюжета отнюдь не означает отсутствие единства, поскольку целое может быть организовано не только синтагматически, но и парадигматически. Именно так, на мой взгляд, обстоит дело в ТиВ, где введенные в одном цикле темы и мотивы переходят и в другие, создавая сеть перекличек и пересечений — так сказать, поэтическую опалубку книги. Приведу лишь несколько примеров.
В первом же стихотворении ТиВ «Вдохновенье» [I: 164–165], вводящем тему поэтического творчества, центральную для всей книги, творческий акт описывается военно-полицейскими метафорами: окружающая поэта реальность уподобляется крепости, которую надо взять штурмом («По заборам бегут амбразуры, / Образуются бреши в стене»); приближающееся вдохновение — гулу фур, подвозящих боеприпасы («Когда ночь оглашается фурой / Повестей, неизвестных весне»); поэзия — конвоиру или часовому, охраняющему своего «пленника» («Как в росистую хвойную скорбкость / Скипидарной, как утро, струи <…> / И лицо окунал конвоир <…> // <…> Город пуст по зарям оттого, / Что последний из смертных в карете / Под стихом и при нем часовой»), а сам поэт — арестанту «под стихом». Военные мотивы появляются и в пятом стихотворении «пушкинского» цикла «Тема с варьяциями», где упоминаются сражения русско-турецких войн XVIII века («Раскатывался балкой гул, / Как баней шваркнутая шайка, / Как будто говорил Кагул / В ночах с Очаковскою чайкой» [I: 175])[582]. С еще одним реальным сражением — кровопролитными боями за Шевардинский редут и ночным отступлением русских войск от него накануне Бородинской битвы — Пастернак сравнивает саму поэзию в одноименном стихотворении («Поэзия, я буду клясться…») из «Нескучного сада»:
