– Старший! Старший Михеев, есть данные на всех. – Стас осторожно тряс Михеева за плечо.
– Юноша, ценю ваше уважение к моим сединам, – пилот криво усмехнулся.
Кейко тихонько фыркнула, глядя на загорелую лысину Михеева, а он постарался не выдать облегчения. После песни нагльфаров Кейко надолго ушла в себя, замкнулась. И хотя оставалась столь же собранной и внимательной, Михеев пристально наблюдал за ней. Эмпат она, конечно, мощный, но от этого не перестает быть молодой девчонкой. Он понимал, что Кейко все это чувствует и осознает, но подумал, да и плюнул. Ну и пусть знает.
– Так вот, – откашлялся Михеев, – уважение ценю, но покачивать меня, как фарфоровую вазу, не стоит. Я просто немного задумался. Кстати, о предмете, который к нашим с вами изысканиям имеет прямое отношение.
– «Велос»? Образ был очень четким, – словно оправдываясь, пожала плечами Кейко.
– Да. О нем, но не только. – Лишь теперь Михеев понял, что вспоминал он не только это. Было что-то еще, что маячило в слепой зоне воспоминаний.
У него не раз такое случалось – сосредотачивался на чем-то одном, и это что-то вытягивало за собой целую цепочку фактов и смыслов. Вот только о чем именно? Стас спугнул едва проявившийся намек на понимание, и теперь Михеев испытывал легкую досаду. Хотя на кого досадовать? Разве что на себя самого.
– «Меконг», консенсус-реал, – попросил он корабль.
На этот раз корабль ограничился простым деловым кабинетом с интерактив-панелью посередине. Правда, кресла оказались мягкими разноцветными «каплями», внутри которых что-то тихо шуршало. Михеев тихо пробурчал:
– Любитель древностей.
Корабль демонстративно не заметил.
– Итак, молодые люди, что мы имеем в итоге. Только давайте очень коротко. Мы и так здесь непростительно долго задержались.
– Если совсем коротко, – Стас вывел на экран объемную карту сектора, сдвинул ее так, что теперь визуал охватывал три ближайших сектора Сферы разума, – наша пятерка разлетелась кто куда вот отсюда.
Он ткнул пальцем в точку, засветившуюся тревожным оранжевым.
– Это мы знали и так, – проворчал Михеев.
Почему-то до сих пор не было Попова.
– Где наш ксенопсихолог? – спросил он «Меконга».
Викинг пожал плечами:
– Ушел в глубокую медитацию. Я не смог вывести его на подключение к реалу.
Михеев подумал, что вот так случайно и узнаешь о человеке много нового и интересного. В этот момент в ярко-зеленом кресле возник Попов. Посмотрел на вращающуюся над столешницей карту, молча кивнул и застыл.
– Дальше, – кивнул Михеев Стасу.
Земледел посмотрел на Кейко, и она продолжила:
– А дальше мы вместе с системщиками подняли все те данные, которые наша пятерка оставила о своих перемещениях.
На карте появились бледно-зеленые и голубоватые линии. Михеев всматривался в перемещения космодесантников и ученых и чувствовал, что в них есть какая-то система. Был во всем этом какой-то смысл, хотя с виду маршруты ничем особым не отличались. Перемещение рейсовыми межсистемниками, пункты назначения – университетские центры, лаборатории, Пояс освоения, – для десантников такого класса вполне понятно. Но все они словно вращались, постепенно, незаметно стягиваясь к центру. Или это казалось усталому, перегруженному паранойей мозгу Михеева?
– Что здесь? – Он подошел к карте, легкими движениями обозначил воображаемый центр.
На первый взгляд, там не было ничего примечательного. Системы не на окраине, но и крупных промышленных или аграрных центров рядом нет, энергопотребление района… высоковато, но тоже не запредельное.
– Поля Возрождения, – как что-то очевидное, ответил Попов.
О них говорил Банев. Еще на самой первой встрече, когда стучал широченной ладонью по столу и объяснял Михееву, кто он такой есть в современном мире и куда ему надлежит засунуть презрение к самому себе и прочее самоуничижение. Разумеется, Михеев никому и никогда не признался бы, что у него при воспоминании об этом разговоре до сих пор горят уши.
Поля Возрождения. У Михеева и теперь кружилась голова, когда он думал об этом проекте. Это был не просто самый амбициозный проект человечества в истории. Громкие слова не передавали того ощущения, какое Михеев испытал впервые, услышав об идее возрождения всех когда-либо существовавших в истории людей. Он не поверил и полез копаться в источниках. После чего совершенно ошарашенный повесил «Гамаюна» на орбиту какой-то безымянной планетки – да, тогда был еще «Гамаюн» – и попросил его перейти в сольное сознание.
Пилоты очень редко разрывали ментальную связь с кораблем, особенно в полете, когда все системы управлялись общим сознанием и общими ресурсами. Но тогда Михеев и «Гамаюн» были еще в освоенной части Сферы разума, хоть и на самом краю, и могли позволить себе немного выйти из графика.
