Михеев понимал, что все ждут, когда он прикажет стартовать, и команда наконец перестанет изображать комиссию экспертов, которой здесь делать попросту нечего. Там более что информация об использовании берсеркера разошлась по сектору. Знакомые и родственники Кейко и Стаса уже пытались выяснить, все ли в порядке с ними, а корабли одного гнезда с «Меконгом» задавали вежливые, полные любопытства вопросы, как он перенес встречу с нагльфарами и берсеркером. Точнее не совсем это, но именно так перевел интерес кораблей Михееву сам «Меконг», поскольку последние трое суток пилот не входил в режим симбиота и не погружался в консенсус-реал «пилот-корабль». Что корабль, конечно, нервировало.
Михеев бродил по станции, погруженный в свои мысли, пытался не попадаться на глаза Кейко и Стасу. Он отвлекал от работы немногочисленный экипаж станции, те старательно делали вид, что все нормально, отчего Михеев раздражался еще больше и еще сильнее пытался забиться в безлюдные уголки. Он выходил в космос в коконе, соединенном со станцией невесомой пуповиной, и висел, глядя на зелено-голубой шар планеты, на красно-оранжевое светило, и думал, связано ли оно со Старшими сущностями, читают ли они сейчас его мысли и, если понимают в принципе, о чем он думает, почему молчат. На самом деле, понимал почему. Он и сам бы молчал, но от этого становилось еще тоскливее.
Наконец решившись, Михеев позвал Попова и повлек его к причальному терминалу. Показал дежурному «домовому» пайцзу и затребовал двухместную шлюпку.
– Пилот – «Меконгу». Отбываю на поверхность, со мной Петр Александрович Попов. Известить остальной экипаж. Время возвращения не обозначаю, вести по маршруту запрещаю.
Ксенопсихолог смотрел на Михеева со спокойным любопытством. Кажется, с определенной веселостью даже. А пилот чувствовал, как его постепенно увлекает в поток. Обычно он любил это состояние – все вокруг делается легким и понятным, и даже то, что непонятно, вызывает лишь азарт, ты забываешь о времени, ты больше не нечто отдельное от всего, больше не окукливаешься. Нет, ты раскрываешься, и через тебя идет поток энергии, его надо лишь уметь ухватить, направить, двигаться вместе с ним.
Но сейчас Михеев этого ощущения боялся. Оно слишком напоминало то, что подхватило и понесло его тогда – сначала в Москве (да, именно Москву, пожалуй, и надо считать точкой отсчета), потом через всю Европу, потом в Дублин. «Ох, не хочу я, чтоб мне снова снился индус с задранными штанинами».
Но голос внутри его лысой загорелой головы шептал, что боится он вовсе не этого. А того, что несет с собой поток – ощущение охотничьего азарта, смазывающего все сомнения и моральные ограничения. Михеев боялся снова стать машиной для достижения цели. Пусть тогда, в том мире, как и сейчас, он постоянно напоминал себе, что его цель – «прекрасное далеко», в котором такие, как он, будут не нужны и невозможны. Но иногда ночью, глядя в очередной потолок очередного отеля, названия которого он не помнил, не признавался ли он сам себе, что это очень удобное оправдание, чтобы творить такое, на что не всегда решались даже корпоранты? Ну, разве что заказать исполнение.
Михеев расслабил руки на штурвале, с усилием разжал зубы, поводил туда-сюда нижней челюстью. Надо же, и не заметил, как закаменела. Он сосредоточился на управлении шлюпкой. И как-то сразу успокоился. Суденышко слушалось малейшего движения – Михеев специально не стал подключаться по мнемоканалу, хотелось вспомнить, что значит действительно управлять чем-то, рассчитывая только на свою реакцию и собственный опыт. Шлюпка мягко снизилась, прошла облака и повисла посреди бескрайней безмятежной синевы.
– Судну, полный обзор.
Пилотская капсула растаяла, теперь он висел посреди неба. На миг закружилась голова. Все же и самый совершенный реал не может дать таких ощущений, как непосредственное восприятие. Черт его знает, в чем там дело, ученые спорят до сих пор.
Вдали проглядывала сверкающая полоска. Михеев вспомнил карту, по идее, это был залив с романтичным названием Закатный берег. Однако в полуденном, почти земном свете меланхолично-закатным он не казался, и Михеев вывернув штурвал, заложил вираж. Шлюпку посадил мягко, в одно касание, и от этого удовлетворенно крякнул.
Шлепнул ладонью по теплому боку, дождался, пока разошедшаяся псевдоплоть не превратится в пологий пандус, и кивнул Попову:
– Петр Александрович, давайте погуляем и поговорим…
Пляж оказался роскошным. Самобытным, решил Михеев, и совершенно не похожим на пляжи Старой Земли, чем порой грешили ностальгирующие земледелы, но уютным и по-своему очаровательным. Зеленоватый песок приятно скрипел под ногами, и, сделав пару шагов, Михеев скинул ботинки и носки, закатал штанины комбинезона и пошел, насвистывая.
