Псевдоплоть разошлась с тихим треском, и Михеев выскользнул из чрева корабля. Теперь его соединяла с ним лишь тонкая лиана системы жизнеобеспечения. Он повис посреди пустоты космоса, полный восторженного ужаса и детского восхищения. И вдруг понял, что впервые за прошедшие – страшно сказать – столетия (пусть частично они пролетели мимо него, да и к лучшему это, наверное) хочется заплакать от облегчения. Он осознал, что в мире происходит что-то, из-за чего все, что он делал, оказалось не зря, что, может быть, теперь он хоть отчасти оправдает все, что делал в том, старом мире, из-под обломков которого ему, Баневу и еще нескольким удалось выскочить.
Он до сих пор не понял всего, но суть уловил – проект всеобщего возрождения перешел от чисто теоретических разработок к экспериментам. Концентраторам пси-энергии удалось уловить то, что в сообщении назвали «слепками психоэмоциональных состояний с явными следами устойчивых поведенческих реакций».
Михеев висел в пустоте, смотрел на мерцающее вдали звездное скопление и думал, что буддисты древности были в чем-то правы. Это же они воспринимали человека как совокупность непрерывно развивающихся процессов, как поток изменений. Архитекторы проекта «Поля Возрождения» назвали их «жгутами процессов». Смерть, если он правильно понял прочитанное в пакете новостей Сферы разума, делала некий срез, слепок состояния этих процессов на тот момент, когда человек прекращал свое существование в физическом теле. Этот слепок удалось не только зарегистрировать, но и… Тут начиналась настолько специальная терминология, что Михеев больше интуитивно догадался о смысле, чем действительно понял. В общем, эти «слепки процессов», состояние человеческой души в момент смерти удалось зафиксировать, уловить и поместить в некое специально созданное пространство, которое архитекторы проекта и назвали Полями Возрождения. На первом этапе биоаппаратура создавала для слепков нечто, что назвали «активизирующими приемниками», которые возвращали души к активному восприятию мира.
Разумеется, резкое неподготовленное возвращение необратимо нарушало весь дальнейший ход развития процессов возрождаемого существа – сознание погружалось в безумие либо распадалось от мгновенного запредельного шока. Михеев попытался представить, каково это, и не смог, хотя сам возвращался в новый мир долго и болезненно. Он оказался одним из дюжины счастливчиков, сохранивших рассудок и разум, но стоило ли считать себя счастливчиком – большой вопрос.
Однако сильнее всего поразила Михеева даже не сама возможность возродить разумную жизнь, а следующий этап программы. Архитекторы создавали не просто пространство возвращения, а огромный мир, в котором вновь получившие сознание «жгуты процессов» имели возможность переосмыслить свое прошлое существование и получить новый опыт, выходящий за рамки их привычных понятий, возможностей и моральных конструкций. Их не просто возрождали, а готовили к жизни с новым человечеством.
Михеев вынырнул из воспоминаний, крепко вцепившись в эту фразу: «новый опыт, выходящий за рамки их понятий и возможностей». Что там говорил Попов о «Фенрире»? Что-то о том, что ИИ никогда не сможет развиваться самостоятельно, поскольку он основывается только на тех алгоритмах и том опыте, который в него заложили изначально создатели. Он не способен создать ничего принципиально нового.
Вот оно – он не способен создать ничего, что не являлось бы им самим.
Михеев вспомнил черные щупальца и глянцево-черные плоскости, заполнявшие исчезнувшую планету; вспомнил многоголосый вой на одной ноте, сливающийся в единый вопль безнадежной ненависти ко всему, что не является
– Старший… Что с вами, старший? – Кейко трясла его за плечо, остальные смотрели со сдержанной тревогой, а Попов, кажется, с любопытством.
Михеев сглотнул.
– Значит, говоришь, Поля Возрождения здесь. – Он подсветил район на карте, вывешенной «Меконгом».
Викинг кивнул. Михеев встал, сунул руки в карманы, закачался с носка на пятку.
– Я знаю, что им нужно.
