Ил. 3.4. Три листа. Фотограмма, Уильям Генри Фокс Тальбот, 1839, Музей Фокса Тальбота, Лакок, Англия (любезно предоставлено Британской библиотекой). Этот полученный посредством фотогении графический негатив появился в результате экспонирования на солнечном свету бумаги, пропитанной светочувствительным хлоридом серебра. Это фактически фотограмма: листья были прижаты непосредственно к бумаге под стеклом и экспонировались около четверти часа, превращая хлорид серебра в металлическое серебро. Полученное изображение затем можно было использовать, повторяя процесс, чтобы создать «позитив», в котором светлые и темные участки изменяли оттенок на противоположный. Из-за длительного времени экспозиции, которого требовал технологический процесс, изображения часто были расплывчатыми.
Но научная фотография была только одним из видов фотографии XIX века, а объективная фотография была, в свою очередь, только одной из разновидностей научной фотографии[228]. Начиная с экспериментов Гершеля с ультрафиолетовым излучением фотография изобретательно использовалась, чтобы сделать видимыми явления, невидимые для человеческого глаза иным способом: поляризация света; пули, проносящиеся по воздуху; птицы в полете[229]. В этих случаях фотографы использовали свои изображения как инструменты научного открытия. Фотография также была пригодна для воспроизведения известных явлений, в особенности в области естественной истории, с чрезвычайной плотностью детализации, превышающей точность литографии[230]. Родившийся в Швейцарии американский натуралист Александр Агассис надеялся, что фотография «даст иллюстрации с такой значительной детализацией, которая обычно невозможна из‐за великой дороговизны гравировки или литографии, даже если она технически осуществима»[231] (
Ил. 3.5. Детализация иглокожих.
И художники, и ученые быстро оценили, что фотография может быть использована для регистрации деталей, но они разошлись в оценке ее полезности для развития механической объективности. В своей сенсационной публичной презентации изобретения Дагера на объединенном открытом заседании Академии наук и Академии изящных искусств в Париже 19 августа 1839 года французский астроном и физик Франсуа Араго восторгался возможностями, которые предоставлял новый медиум в качестве научного записывающего устройства и детектора света; цитируя художника Поля Делароша, он также предвидел использование фотографии в качестве средства совершенствования «определенных качеств искусства, с тем чтобы они стали для живописцев, даже самых искусных, предметом наблюдения и исследований». Хотя ученые могли желать, чтобы фотография оснастила их эпистемологией, свободной от вмешательства человеческих рук, а художники – охотиться за присущими фотографии мягким светом, светотенью[232] и богатством оттенков, в обоих лагерях были те, кто восхищался способностью фотографии легко отображать все без исключения мельчайшие детали. Араго представлял себе, насколько полезным было бы новое изобретение для экспедиции Наполеона в Египет, чтобы записать «многие миллионы иероглифов», покрывающих храмы; Деларош поражался «невообразимо изысканной полнотой и завершенностью» дагеротипов[233].
