Поскольку фотография первоначально воспринималась в качестве заменителя рисунка и гравюры, она казалась чудом сбереженного художественного труда. «Это так естественно, – отмечал Тальбот относительно своих «фотогенных рисунков», – ассоциировать идею труда с большой сложностью и подробной проработкой деталей исполнения, что она более поражает, когда мы видим изображение тысячи цветков агростиса [в цветении]… а не картину большого и простого дубового листа. …Но на деле степень трудности одна и та же»[234]. Рецензенты «Карандаша природы» (Pensil of Nature, 1844–1846) Тальбота благожелательно сравнивали одно из калотипных изображений (изображения, сделанные на фотосенсибилизированной высококачественной писчей бумаге) с голландской бытовой живописью XVII века. По-видимому, чтобы смягчить скептицизм, Тальбот вложил листки в некоторые экземпляры своей книги: «Вставные иллюстрации настоящей работы запечатлены только посредством света, без какой-либо помощи карандаша художника. Это рисунки, сделанные самим солнцем, а не имитация гравюр, как подумали некоторые»[235]. Способность фиксировать детали без существенных трудовых затрат оставалась одной из горячо восхваляемых особенностей фотографии XIX века как для научной иллюстрации, так и для фотографии как нового, лучшего способа репродукции произведений искусства[236].
Очень скоро, тем не менее, был выдвинут еще один аргумент в пользу фотографии как сугубо научного медиума. Автоматизм фотографического процесса обещал изображения, свободные от человеческой интерпретации, – объективные изображения, как они в итоге были названы[237]. Все многочисленные изобретатели фотографии подчеркивали удивительную непосредственность изображений, «запечатленных рукой природы», по выражению Тальбота[238]. Автоматизм и объективность сошлись в одном из старейших научных атласов, чтобы сделать предметом гордости использование в нем фотографических изображений, – созданном Донне «Курсом микроскопии для медицинских исследований» (Cours de microscopie complémentaire des études médicales, 1844–1845). Наряду с рисунками микроскопических изображений крови, молока, спермы и других телесных жидкостей Донне включил фотографии «воспроизводящие объекты в точности такими, какими они представляются, и совершенно независимо от интерпретации; чтобы достигнуть этого результата, я не хотел доверять ни моей собственной руке, ни даже руке рисовальщика, всегда более или менее находящейся под влиянием теоретических идей автора; благодаря чудесному изобретению дагеротипа объекты воспроизводятся с неукоснительной достоверностью, неизвестной до сих пор, посредством фотографических процессов». Донне надеялся, что его образы рассеют часто повторявшееся возражение его коллег-медиков, что микроскоп показывает только «иллюзии». Разве можно устоять перед таким чудом? Объект, который «рисовал сам себя, закреплялся на пластине сам без помощи искусства, без малейшего участия человеческой руки, исключительно воздействием света, всегда идентично и в мельчайших подробностях»[239] (ил. 3.6 и 3.7).
Ил. 3.6, 3.7. Механическая объективность до механической репродукции. Bat spermata, Alfred Donné and Léon Foucault, Cours de microscopie complémentaire des études médicales: Anatomie microscopique et physiologie des fluides de l’économie (Paris: Baillère, 1844–1845), атлас, с. 15, ил. 62 (вверху), увеличенная деталь (внизу). Этот рисунок обозначен как «полученный Л. Фуко с помощью микроскопа дагеротип», но на самом деле это литография, основанная на дагеротипе, поскольку последний не может быть механически воспроизведен. Увеличенная деталь демонстрирует подпись литографа Уде. До 1880‐х годов, тем не менее, литографии или ксилографии (ил. 3.11), скопированные с фотографий, часто рассматривались как несущие на себе печать объективности этих последних.
