Объективность полностью

Для Вирхова это этико-эпистемическое сражение с коварной субъективностью было нескончаемой борьбой, которая должна была неустанно вестись против опасных аспектов научной самости – «моих мнений, моих представлений, моей теории, моих спекуляций»[325]. Это требовало терпения, но сверх того – культивирования научной самости при помощи умений и искусства (Geschick und Kunst). Объективность в ее чистой форме оставалась для Вирхова и его современников недостижимой целью, пунктом назначения, все время скрывающимся за горизонтом. Но даже если объективность не могла быть достигнута во всей своей полноте, это не означало, что она была не более чем праздной риторикой. Объективность требовала конкретных действий на лабораторном столе, равно как и на столе иллюстратора.

Подобно Вирхову многие ученые начала ХХ века все чаще приходили к выводу, что субъективность никогда не будет искоренена окончательно. Некоторые из них честно поддерживали необходимость субъективного суждения в производстве и использовании научных образов; объективность без субъективности, признавали они, это честолюбивый замысел, обреченный в конечном счете на провал. Другие же, отчаявшись хоть когда-нибудь достичь объективности в изображении, начали искать ее не в гравюрах, рисунках или фотографиях, а в утонченной и менее осязаемой области математики и логики. Мы рассматриваем эти две альтернативы в главах 5 и 6. Но прежде мы должны вернуться к вопросу, уже поднимавшемуся в главах 2 и 3: что следует понимать под научной самостью, которая стремилась к верному изображению природы? Помня о тесной связи между научной практикой и научным характером, мы исследуем в главе 4 новую научную самость, которая стремилась усмирить волю посредством предельного волевого акта. Мы хотим знать, каким образом в столь широком диапазоне научных отраслей стало общим местом утверждать, как это делал Кахаль, что главным препятствием на пути к объективности является неподконтрольная, разлаженная воля.

Ил. 4.1. Повторение филогенеза в онтогенезе. «Эмбрионы трех млекопитающих», Ernst Haeckel, Anthropogenie, oder, Entwicklungsgeschichte des Menschen (Leipzig: Engelmann, 1874), table 5. Это изображение, выполненное самим Геккелем и литографированное лейпцигской фирмой J. G. Bach, показывает три сравнительные эмбриологические фазы свиньи, коровы, кролика и человека, доказывая точку зрения Геккеля о поразительном сходстве ранних стадий развития. Вильгельм Гис был особенно критически настроен в отношении некоторых геккелевских изображений человеческого эмбриона. Он полагал, что характерные особенности [эмбриона] были сильно преувеличены или даже придуманы для того, чтобы подтвердить утверждение Геккеля о том, что онтогенез повторяет филогенез. Гис был сильно раздражен этим обстоятельством, потому что Геккель в своих ранних работах использовал камеру-люциду и поэтому «был осведомлен о методах, позволяющих получать более точные эскизы» (Wilhelm His, Unsere Körperform und das physiologische Problem ihrer Entstehung (Leipzig: Vogel, 1874), p. 170–171).

В 1870 году лейпцигский эмбриолог Вильгельм Гис начал серию нападок на своего коллегу из Йены Эрнста Геккеля, использовавшего эмбриологические свидетельства (и, в частности, иллюстрации эмбрионального развития) для подтверждения своего тезиса, согласно которому филогенез повторяется в онтогенезе (ил. 4.1 и 4.2). Гис обвинил Геккеля в том, что тот контрабандой проносит свои теоретические предубеждения в иллюстрации (некоторые из них были выполнены самим Геккелем), призванные продемонстрировать непрерывность эмбриональных форм у различных видов. Гис приблизился к опасной черте, за которой последовали бы обвинения Геккеля во лжи: «Я все больше убеждаюсь во мнении, что среди всех качеств ученого обязательными являются лишь добросовестность и безусловное уважение к истине, основанной на фактах»[326]. Ответная реакция Геккеля была взрывной. Он указывал, что его иллюстрации задумывались не как «„точные и достоверные рисунки“, как того требует Гис, а как изображения, показывающие только существенные характеристики объекта, оставляя в стороне все несущественное». Называть подобные иллюстрации «домыслами», худшими, чем ложь, – значит, согласно Геккелю, устранять из науки все идеи, сохраняя только факты и фотографии: «Полной безукоризненностью и добродетельностью, согласно Гису и другим педантам „точности“, наделена только фотография»[327].