Наверное, Саша счастлива по-своему, а стихи помогают ей в ее одиночестве. Как сказала Люба Оробейко — ее подруга и жена моего однокашника, «Саше не дано было от природы уметь любить, ей просто хотелось нравиться многим — это ее беда, беда попрыгуньи-стрекозы». Конечно, мы оба были не ангелами, в чем-то я допускал ошибки, которые Саша могла бы подправить, но она не горела таким желанием, видимо, считая, что рядом с ней должен быть идеальный мужчина. Но идеалом не рождаются, идеалом становятся. Разрыв произошел, когда, вернувшись из моря, я увидел у дочки протертый локтем до дыры рукав школьной формы. Ладно, не было денег на новое платьице, но аккуратно заштопать мать обязана.
Я уходил в очередной рейс и оставил Саше письменное согласие на развод. Наша знакомая, присутствовавшая на суде, рассказала позже, что Саша наговорила на меня много «выдуманной неправды, не очень чистой — мягко выражаясь». Даже эта знакомая была возмущена таким поступком, ибо знала, что я был хорошим семьянином, трудягой, и хоть порой не хватало денег, но я сумел получить трехкомнатную квартиру (помогли мой однокашник Сергей Герасимов и мой начальник — светлой памяти — Гребенченко Виталий Григорьевич). Квартиру я оставил Саше.
Уезжая из Клайпеды, Саша сказала, улыбаясь, друзьям: «Петя любит меня так сильно, что если мне будет трудно, я вернусь к нему, и он меня примет».
Через 20 лет, когда я был «freelance», то есть «свободный стрелок», а у Саши что-то не клеилось с последним мужем, наша дочь, наша хорошая, славная дочурка Лена, взявшая лучшее от моей породы и очень похожая на меня, организовала встречу: уж очень ей хотелось сесть между папой и мамой и обнять обоих — естественное желание каждого ребенка. Саша приехала в Прибалтику из Перми. Я встречал ее на своем «мерседесе» у границы с Латвией. Вот из машины вышла женщина, приятная на вид, в шляпе с большими полями. Перед этим я чуточку волновался. Но когда посмотрел на Сашу — у меня в душе не шевельнулось ни капельки теплого чувства: предо мной стояла не когда-то любимая Сашенька, передо мной стояла совсем чужая, неинтересная мне женщина со следами былой красоты. Я был сам поражен таким равнодушием. Надежда, что я буду любить ее всю жизнь, увы, не оправдалась.
Моя хорошая красивая полька Регина (у нее необычно полные губы), с которой мы много лет были друзьями, сказала однажды: «Хочешь попробовать в попу? Мой муж часто делает это». С этой Региной мы иногда «любили» друг друга, стоя по грудь в реке, за кустиком (было у нас такое уютное тайное место под Клайпедой), и это было так необычно, так сладко. Возможно, потому, что мы, лаская в воде друг друга, видели гуляющих по лугу людей. Если отбросить всю искусственную стеснительность (я бы сказал, ханжескую!) и говорить правду, то каждый мужчина и почти каждая женщина имели анальный секс. Неумелый мужчина может причинить боль, умелый — доставить удовольствие. И никакой грязи. Это действо древное, как само человечество, и практикуется где-то больше, где-то меньше, в зависимости от региона. Конечно, часто этот акт имеет психологический аспект — поза безусловного подчинения, — но только если в этом акте нет любви. В мое — советское — время ходило много слухов о кавказцах, любителях анального секса. Когда-то в службе мореплавания нашего предприятия работала секретарем милая умная Надежда Александровна. Она прожила в Грузии восемнадцать лет и хорошо знала, что «такое» грузины. «Не верьте, что они хорошие мужчины, хорошие любовники. Ложь это. Лодыри они. День-деньской просидит на базаре, продавая какую-нибудь мелочь, а вечером придет домой — давай, жена, жрать, — а потом к уставшей за день женщине и — секс, и обязательно попа, без всякой ласки, без всякой подготовки, обычно с болью. Не люблю я кавказцев», — рассказывала Надежда Александровна.
