Между тем, чем более ровными были с виду наши взаимоотношения, тем больше каждый нерв внутри меня звенел от напряжения. Чем более спокойно и взвешенно он обращался со мной, тем жарче разгоралось пламя внутри меня. Чем более недосягаемо он держался, тем больше мне хотелось разбить вдребезги эту неприступную стену. И все более мне казалось, что он вступает с самим собой в жестокое противоборство, упрямо подавляя на корню все свои чувства. Но я больше не могла терзаться сомнениями, что же он на самом деле чувствует ко мне. И тогда я решила во что бы то не стало добиться от него определенности.
Я намеренно стала время от времени отказываться позировать для него, когда он особенно загорался новой идеей, тем самым распаляя его и буквально выводя его из себя. Когда же я соглашалась, я делала все, чтоб как можно лучше воплотить все его задумки, приводя его в восторг. А потом я неожиданно охладевала и совершенно теряла интерес к съемкам, говоря, что мне это уже порядком надоело и я хочу прекратить. Брайан злился, раздражался, затем горячо уговаривал меня и, когда я оставалась непреклонна, обижался и некоторое время не связывался со мной. Если он дулся слишком долго, я, испуганная, сама звонила ему с примирительной речью.
Когда мы вновь встречались после таких небольших стычек, еще более распаляющих нас, я старалась невзначай дотронуться до него, подтрунивала над ним, прожигала его манящим взглядом. Даже если мои маленькие хитрости и были им разгаданы, то, в любом случае, некоторые рычаги моего влияния оставались неизменны. И я научилась этим пользоваться. Я бросала все свои желания, эмоции и чувства в объектив его фотоаппарата, стараясь подобраться к нему через его самое уязвимое место. Временами, теряя терпение, я приспосабливалась к его манере поведения, чинно здороваясь с ним и спокойно и четко выполняя все, что от меня требовалось. Я играла с ним, дерзила ему, обжигала его то холодом равнодушия, то негласным призывом, обтачивала его, как океанская волна обтачивает неприступную скалу. Однако все было напрасно. Брайан то вздыхал, то отворачивался; то тянулся ко мне, то резко уходил в себя. Он хотел меня, но не прикасался ко мне ни пальцем.
В конце концов, когда моя чаша терпения полностью переполнилась, а напряжение достигло такой степени, что я уже не могла даже спокойно заговорить с ним, нервы мои сдали. Я не была готова к тому, чтоб призвать его к решительному ответу, однако я доберусь до его сердца окольным путем.
Мы только что закончили съемку в Риверсайд парке, который выглядел удивительно красиво в эту пору года. Была середина ноября. Мы с Брайаном медленно прогуливались по парку, наслаждаясь последними теплыми деньками.
Всю фотосессию я витала в своих мыслях, была задумчива, напряжена и никак не могла сосредоточиться, однако на этот раз Брайан нашел, что мое флегматичное состояние как нельзя лучше подходит к общему меланхоличному настроению. Он настолько увлекся, что спохватился, лишь когда солнце начало прятаться за горизонт, а парк начал медленно погружаться в сумерки. Листья огненными мотыльками расслабленно порхали в терпком осеннем воздухе, оседая на сером гравии дорожек Людей в этом уголке парка было мало, так что тишину нарушало лишь тихое шуршание.
Мы поднялись на небольшой мостик с узорчатыми перилами и остановились, глядя в темную воду, усеянную одинокими опавшими листьями. Более подходящего момента для разговора трудно было и представить. Я собралась с духом.
– Мне всегда было интересно, что ты чувствуешь? – словно невзначай спросила я, глядя в воду с таким интересом, словно там сейчас предсказывали мое будущее. – Что ты чувствуешь, когда фотографируешь меня? Ведь ты делаешь со мной удивительные вещи, Брайан. Ты заставляешь меня погружаться в состояние, то полностью отражающее настоящую меня, то совершенно мне чуждое. Но мне интересно, что происходит по другую сторону объектива? Что испытывает сам фотограф, творя это волшебство с помощью крохотной коробочки в своих пальцах?
– Что испытываю я? Ты действительно хочешь знать?
Я утвердительно кивнула, все так же не глядя на него. У него был такой тон, словно он собирался сказать что-то очень неприятное, и я внутренне напряглась.
– Что ж… Ты будешь удивлена, но в тот момент, когда я фотографирую тебя, я не испытываю… ничего. Потому что меня словно нет. Я перестаю существовать. В эти моменты, Летиция, существуешь ты и только ты. Ты сияешь так, что не оставляешь места больше ни для кого. А я – лишь инструмент, орудие, старающееся тебя увековечить. А когда же я смотрю на изображения, которые создал, тогда мне кажется, что не существует уже тебя. Есть лишь тот удивительный образ, та картинка, что находиться в моих руках. Мое творение. Иногда я настолько проникаюсь им, что, когда вижу тебя во плоти, то поневоле вздрагиваю, словно увидел привидение. Меня охватывает ощущение, что ты восстала из моих фантазий, перенеслась в реальный мир из моего воображения. И тогда я сам себя кажусь сумасшедшим.
