Как я уже сказала, это была исключительно моя идея. В последнее время я чувствовала, что, когда я позировала Брайана, он начинает терять прежнее воодушевление, терять былой запал. Все реже и реже ему приходили на ум новые блестящие идеи – казалось, мы уже перепробовали все, что возможно. Все больше и больше он исчерпывал казавшийся бездонным запас своей фантазии, и это делало его все более угрюмым и замкнутым. Он отчаянно нуждался в чем-то новом.
Но, как я подозревала, на самом деле причиной этого было совсем не отсутствие свежих помыслов, а нарастающая неопределенность наших взаимоотношений. Как мы могли поддерживать прежнюю глубокую связь, как могли довериться друг другу, если все наше общение стало цепью недопониманий и недомолвок? Так дальше не могло продолжаться. Мы должны были к чему-то прийти. Он понимал это, но, сжав зубы, упорно отказывался признавать. Не описать словами, как же это упрямство выводило меня из себя.
И тогда я сделала свой ход. Он нуждался в новом поле для творчества, в неизведанной стезе, в которой он еще не пробовал своих сил и способностей. И тогда я предложила ему показать меня с другой стороны – с той, которая была ему еще незнакома – со стороны чувственности, соблазнительности, откровенности, смеси наивной невинности и пробудившейся страсти. Я хотела, чтоб он показал меня в амплуа женщины, впервые вкусившей сладость любви и все еще пребывавшей во власти этого чувства. Это должно было быть новое открытие для себя собственного тела, познания плотской любви и наслаждения ей. Не знаю, хватило бы у меня когда-либо смелости сделать такой шаг, если бы я не знала – если не предпринять что-нибудь решительное, все кончено.
Признаюсь, что к этой мысли я пришла не сама – меня натолкнула на нее та самая картина «Венеры Урбинской» итальянского художника Тициана, которую я увидела в его книге в нашу самую первую встречу с Брайаном, когда все и началось. Не зря же она попалась тогда мне на глаза. Разумеется, я не собиралась позировать в столь откровенном амплуа, как изображенная на картине женщина, однако она навела меня на идею подобной фотосессии. Объединение нравственной чистоты и целомудрия с волнующей эротикой – бьюсь об заклад, это не могло не взволновать Брайана, да и меня саму. К тому же, как я уже упоминала, по одной из версий для этой картины Тициану позировала его таинственная возлюбленная и его муза, вдохновившая его не на одну картину. Я находила это в достаточной мере символичным и романтичным, чтоб набраться смелости предложить это Брайану.
Конечно, Брайан прекрасно знал, к чему я шла. Он совершенно ясно понимал, что это была прямая провокация с моей стороны. Но, помимо этого, я также знала, что подобные мысли закрадывались и к нему в голову, однако он их никогда не озвучивал, боясь смутить и отпугнуть меня. Я же сама предложила ему то, в чем он нуждался. Я предоставила ему показать себе в совершенном новом образе, который был ему до этого незнаком. Разве он не говорил с жаром, что стремиться к тому, чтоб отобразить все мои грани? Что ж, я давала ему возможность раскрыть самую сокровенную, самую интимную, самую глубинную мою сторону. Разве мог он не принять этот вызов, разве мог отказаться опробовать свои таланты на столь новой и притягательной территории? О, я достаточно хорошо его понимала, и верно сделала ставку. Он стремился к тому, чтоб его фотографии были не просто красивы – они должны были быть произведениями искусства, а я предложила ему подойти к этому близко, как никогда. Я бросила ему перчатку, и теперь он должен был решить, подобрать ли ее.
Устоять против такого соблазна было невозможно. Если он и понимал, что я загнала его в ловушку, однако отказаться было выше его сил. Мужчина и творец в нем наконец соединились друг с другом, ведь оба они впервые хотели одного и того же.
И вот, мы здесь, где никто не мог бы нас побеспокоить и отвлечь, и где я могла полностью расслабиться и чувствовать себе комфортно. Но могла ли я расслабиться перед этим мужчиной, который сводил меня с ума, лежа в его постели в одном шелковом пеньюаре, тонкая ткань которого более подчеркивала, чем скрывала, все изгибы моей фигуры?
Брайан поднял камеру.
– Ты готова? – тихо спросил он. – Может, тебе нужно еще несколько минут?
– В этом нет необходимости, – ответила я недрогнувшим голосом. – Я готова начинать.
