Объятые пламенем полностью

Мишу положили в отдельном крыле от Мии, но я не спешила её навещать. Пока Генри с отцом были у Миши, я сидела под палатой Мии в тягостном ожидании разрешения войти. Прислонившись затылком к холодной стене, я закрыла глаза, чтобы моё зрение отдохнуло от неонового освещения. Кажется я задремала, потому как не сразу отреагировала, когда моего плеча кто-то дотронулся.

– Вы мать Мии Грэхэм? – поинтересовалась у меня молодая женщина в белом халате, нависшая надо мной справа. – Вы ведь Миша Грэхэм?

По-видимому я и вправду умудрилась задремать, раз медсестра решила повторить для меня свой вопрос.

– Да… – быстро заморгав, интуитивно обманула я, позволяя медсестре принимать меня за мою сестру. – Да, я Миша Грэхэм.

– Можете войти, но только на пару минут, – полушёпотом произнесла женщина.

Резко поднявшись со своего стула, я буквально ворвалась в дверь, расположенную в шаге справа от моего места ожидания.

Увидев Мию спящей с закреплённым на лице ингалятором и с воткнутой в правое предплечье иглой от капельницы, я остановилась у самого входа, словно меня молния поразила.

– Вообще-то посещения пока запрещены, – прижимая папку с бумагами к груди, залепетала женщина, – но я сама мать трёхлетнего ребёнка, и я могу представить, что вы сейчас испытываете…

Дальше я не слушала участливую медсестру.

Я сделала один глубокий вдох, затем один глубокий выдох, затем ещё один глубокий вдох и, наконец, решилась подойти к спящей Мии поближе. Остановившись справа от неё впритык к койке, я, сжимая кулаки, всмотрелась в бледное лицо своей любимой блондиночки.

– Почему она спит? – сквозь зубы выдавила я, чтобы не сорваться на истерику или слёзы.

– Ей ввели успокоительное, чтобы остановить панику.

– А почему она дышит через ингалятор?

– К сожалению, без искусственного дыхания она уже не сможет дышать не испытывая значительных затруднений.

Совсем миниатюрная, Мия выглядела до страшного хрупкой и была пугающе бледной, но я видела, как вздымается её грудная клетка, и это определённо придавало мне сил, чтобы держаться.

– Я слышала, что операция из-за своей срочности и сложности, требует больших средств, – полушёпотом произнесла женщина, наблюдая за тем, как я сверлю Мию стеклянным взглядом. – Если позволите, я хотела бы пожертвовать…

Я снова перестала слушать. Слово “пожертвовать” зависло передо мной весом, который я должна была поднять любой ценой.

У меня ведь были все шансы до начала апреля накопить первоначально затребованную на операцию сумму. Но теперь у Мии не осталось шансов дождаться весны без непоправимого ущерба её здоровью…

Это ведь тупик. Верно?.. Я не ошибаюсь?.. А из тупиков не выходят без жертв. И не важно чем ты пожертвуешь: сбитыми в кровь пальцами или всем собой. Главное – разбить стену. Любой ценой проложить проход. Если не для себя, тогда для тех, кого ты ведёшь…

Или для тех, кто идёт за тобой добровольно.

К Мии больше никого не пускали, от Миши ушли последние посетители, и я осталась одна сидеть на коридоре под палатой Миши. Облокотившись о твёрдый подлокотник неудобного стула левым локтем, я подперла подбородок левой рукой, в правой переворачивая между пальцами монету номиналом в один фунт. Я провела под дверью сестры уже больше двух часов, но всё ещё не собиралась входить в её палату. Было пять часов вечера, за окном уже сгустились сумерки, в моей же голове развернулся настоящий хаос. Я вспоминала о словах Ирмы, случайно сказанных ею во время наших первых встреч: “…Моего отца это изрядно смешит, честное слово! Я о том, как ведут себя эти дуры из среднего класса…”. Она тогда обманывала меня, называя Дариана своим отцом. Вслед за этими словами в моей голове всплывали сказанные два месяца назад мимолётные слова Дариана, когда он уходил после ночи, проведённой у меня в постели: “…Полмиллиона того стоили…”. Диалог же с Пандорой и вовсе отбивался набатом в моём черепе:

“– Это бессмысленный разговор. Я его не люблю.

– А стоило бы полюбить.

– Чего ради?!

– Ради Мии…”.

…В пять ноль три дверь палаты Миши, расположенная справа от меня, открылась изнутри, но я не посмотрела в её сторону, продолжая упираться запястьем правой руки в подлокотник своего стула и сверлить взглядом перекатывающийся между пальцами фунт.

Ничего не сказав, Миша опустилась справа от меня. Сгорбившись, словно девяностолетняя старуха, она засунула руки в карманы своей старой вязаной кофты. Мы промолчали ещё пять минут.