У Шишака был жесткий характер, жесткий, как и его лапы, чувствительным его не назовешь, но, как всякий, кому довелось узнать, что такое страх и лишения, он тотчас угадывал чужое горе и умел его уважать. Шишак привык с первого взгляда оценивать кроликов и решать, кто на что сгодится. И его поразило, насколько молоды и полны сил были сидящие перед ним крольчихи. Когда дикие животные чувствуют, что устали жить, они уходят туда, где никто им не помешает направить оставшиеся силы к смерти. Однажды в городке-ловушке Шишак ошибся, решив, что Пятик почувствовал эту усталость, потому и стремится уйти. Но с той поры наш герой поумнел. Он видел отчаяние крольчих и прекрасно понимал, в чем дело. Понимал он и то, что последствия перенаселения в племени всегда в первую очередь сказываются на крольчихах. Они делаются упрямыми, непослушными. Но если и это не помогает, крольчихи отправляются в путешествие, которое ведет к единственному оставшемуся в их распоряжении выходу. И Шишак пытался понять, далеко ли ушла по печальной этой тропе четверка печальных подруг.
Он спрыгнул вниз. Неожиданно оторвавшись от тягостных мыслей, крольчихи отшатнулись и сердито посмотрели на Шишака.
– Тебя, кажется, зовут Нельтильта? – обратился Шишак к симпатичной молодой крольчихе, на которую обратил внимание еще внизу. – А как тебя зовут? – повернулся он к ее соседке.
– Тетатиннанг[25], сэр, – помолчав, неохотно ответила та.
– А тебя? – спросил Шишак крольчиху, которая читала стихи.
Она одарила его взглядом, полным такой боли, такого страдания и укора, что он решил повременить и как-нибудь в другой раз сообщить, что он тайный ее друг и враг Эфрафы, что он сам ненавидит власть, которую тут якобы представляет. В ответе Нельтильты Кервелю звучала ненависть, а тут Шишак столкнулся с таким горем, которое не выразить словами. И, глядя на крольчиху, он вдруг вспомнил рассказ Падуба об огромном желтом хрудудиле, уничтожившем поле в Сэндлфорде. «Вот и он тогда, наверное, так смотрел», – подумал Шишак. В этот момент крольчиха заговорила:
– Меня зовут Хизентли, сэр.
– Хизентли? – вскричал потрясенный Шишак. – Но тогда это ты… – Он замолчал.
Спрашивать, помнит ли она Падуба, небезопасно. Не важно, помнит она его или забыла, но, значит, она и есть тот самый кролик, который рассказывал Падубу о мучительной жизни в Эфрафе. И если Шишак ничего не перепутал, Хизентли тоже однажды уже вроде как пыталась уйти отсюда. «Но, – подумал он, встретившись еще раз с отчаянным ее взглядом, – годится ли она теперь хоть на что-нибудь?»
– Вы не позволите нам уйти, сэр? – спросила Нельтильта. – Нам, видите ли, неловко в присутствии офицера. Мы потому и уходим подальше.
– О… Да… Конечно… Как скажете, – забормотал смущенный Шишак.
Он остался сидеть на месте, а четыре крольчихи скрылись в траве, и до него донесся голос Нельтильты, которая явно нарывалась на неприятности:
– Вот ведь олух!
«Что ж, видно, не все тут еще вымерло», – решил Шишак и направился в обход постов.
Он поболтал с часовыми, стараясь выяснить, в чем заключаются их обязанности. Система охраны была тут на пугающей высоте. От одного часового до другого всего секунды две ходу, а по сигналу тревоги из нор немедленно выбегут офицеры и гвардейцы резерва. В случае необходимости можно почти мгновенно поставить на ноги всю ауслафу, отозвать из патруля капитана Дрему и снять с постов дежурных офицеров, выгуливающих рядовых. Так как в Эфрафе никогда два подразделения не выходят на силфли одновременно, вернуть кроликов по тревоге обратно не составляет никакого труда. Шишак разговорился с одним из часовых, с Майораном, и тот рассказал ему о неудавшемся бегстве Черновара.
– Он притворился, будто случайно зашел далеко, – рассказывал Майоран, – а потом вдруг как пустится бежать! Он даже сбил с ног двоих часовых, которые попытались его остановить. Насколько я знаю, это первый у нас случай. Черновар мчался как сумасшедший, но Дрема уже услышал сигнал, и он просто пробежал напрямик через поле и вышел навстречу. И конечно, если бы Черновар не тронул часовых, ему на Совете досталось бы куда меньше.
– А тебе-то как живется? – спросил Шишак.
– Сейчас неплохо, я ведь в аусле, – ответил Майоран. – А если бы мне удалось дослужиться до офицера, жил бы еще лучше. Я уже два раза просился в дальний патруль – только так ведь и можно себя проявить. Дерусь я и беру след не хуже других, но от офицера, ясное дело, требуется не только это. Офицеры у нас что надо, правда ведь?
– Правда, – с чувством отозвался Шишак.
Его поразило, что Майоран явно считал Шишака своим. И в его голосе не слышалось ни зависти, ни недовольства. Шишак уже начинал понимать, что в этом городке никто не скажет больше, чем требуется, никто не сунет нос не в свои дела. А может быть, Майоран решил, что Шишака перевели из другого подразделения.
