Бэстифар сжал губы в тонкую линию и отчего-то вытянулся во весь рост, словно в позвоночник воткнули кол. Ему хотелось отвести взгляд и отшатнуться от Мальстена в надежде, что он вновь уснет, не запомнив его визита, но прежде, чем он успел сделать хоть что-то, с губ данталли слетел какой-то невнятный выдох.
Бэстифар сочувственно поморщился. Он знал, что каждая мышца Мальстена все еще отходит от действия яда и болит, не говоря уже о ране. Но это не та боль, на которую Мальстен Ормонт стал бы жаловаться.
— Я… — начал Бэстифар и понял, что совершенно не знает, что говорить дальше. — Я… Селим сказал, тебе нужен отдых. Вот… я зашел убедиться, что он у тебя есть…
Бэстифар прерывисто вздохнул. Ему показалось, что эта полубессвязная речь вытянула из него все силы, и от усталости ноги готовы были подогнуться.
Мальстен прикрыл глаза и, казалось, снова впал в беспамятство. Его бледное лицо, выглядящее еще бледнее на фоне белой хлопковой свободной рубахи, в которую его переодел Селим после извлечения стрелы и перевязки, словно вытянулось, скулы заострились. По телу пробежала новая судорога — остаточное действие яда пустынного цветка. Селим предупреждал, что так может быть, но Бэстифар все равно вздрогнул и отшатнулся.
— Мальстен, ты был отравлен стрелой кхалагари. Тебе дали противоядие, и сейчас ты понемногу восстанавливаешься. Судороги еще могут случаться, но будут все реже. Ты потерял много крови, так что какое-то время проведешь здесь под присмотром лекаря. — Бэстифар замолчал, потому что не представлял себе, что будет потом.
Мальстен вновь приоткрыл глаза, попытавшись чуть приподнять голову на подушке.
— Аэлин… — сумел выдохнуть он.
Бэстифар нахмурился.
— Мальстен, ты меня слышал? — осторожно спросил он.
— Где она? — едва слышно произнес данталли. Взгляд его стал яснее и в нем затлела злость. Мальстен предпринял еще одну попытку подняться с кровати, и Бэстифар надавил ему на плечо, чтобы он этого не сделал. Сейчас физически он почти не мог сопротивляться. Впрочем, оставалась опасность, что он применит нити.
— Мальстен! Бесы, да прекрати же! — воскликнул Бэстифар, наконец, усмирив раненого. — Аэлин жива и даже невредима! Угомонись, во имя богов! Ты сделаешь себе хуже.
Мальстен лежал, прикрыв глаза и тяжело дышал. Он не произнес ни слова жалобы, но Бэстифар знал, что боль в ране усилилась.
— Не смей ее трогать… — выдохнул Мальстен, не открывая глаз. — Она ни при чем… она сделала, что ты хотел… Оставь ее…
Бэстифар вздохнул.
— Мальстен, давай поговорим об этом, когда ты будешь в форме, — мягко предложил он. — Пока с леди Аэлин хорошо обращаются. Никто не причинит ей вреда.
Дыхание раненого стало тяжелее и реже, он будто собирался с силами.
— Не трогай ее. — Голос его был слаб, но Бэстифар поразился тому, сколько бескомпромиссной требовательности в нем прозвучало.
Мальстен перевернулся на бок и уперся рукой в кровать, вновь пытаясь встать. У него выходило не без труда, но все же выходило. Швы на ране натянулись и могли вот-вот разойтись.
— Проклятье, Мальстен, хватит! — Рука Бэстифара засияла красным светом, и боль прежней расплаты, переданная аркалом, заставила данталли со стоном рухнуть обратно. Бэстифар сжал руку в кулак, не отпустив красного свечения, хотя обратил внимание, что рука его дрожит. — Бесы, Мальстен, ты ведь сам меня вынуждаешь! Прекрати!
Данталли больше не позволил себе проронить ни звука, лишь закрыл глаза и пережидал влияние аркала.
— Я даю тебе слово царя, что с Аэлин Дэвери ничего не случится, — приподняв подбородок, сказал он. — Если ты немедленно прекратишь эти глупости, — для острастки добавил он. — В противном случае леди Аэлин пострадает, и винить ты в этом сможешь только себя. Тебе понятно?
Мальстен молчал. Бэстифар еще несколько мгновений ждал от него хоть какого-то комментария, но его не последовало. По телу данталли вновь прошла болезненная судорога. Он плотнее стиснул челюсти и резко выдохнул.
— Поправляйся, — холодно бросил Бэстифар и вопреки собственному желанию усилил свое воздействие.
Мальстен напрягся, как струна и сдавленно застонал, после чего вновь впал в беспамятство.
Бэстифар вышел из его покоев, чувствуя, как от злости по его собственному телу разливается нервная дрожь, унять которую он не мог.
Ночью, когда первый день Паззона сменялся вторым, Ийсара тенью пробежала по раскинувшемуся недалеко от темного шатра городку цирковых и нашла палатку Риа. До побега Мальстена три года тому назад Ийсара недолюбливала Риа, считала ее заносчивой, замкнутой и — в этом она не хотела себе признаваться — слишком уж талантливой. Однако в день, когда стало известно, что художник покинул труппу, именно Риа пришла в палатку к Ийсаре и спокойно сказала:
