– В сорок пятом я шесть лет как был полицейским в участке Спинозы. Ни благодарностей, ни выговоров. Обычный коп, ни во что не сует нос, встречается с обычной девушкой из машинописного бюро. Четырнадцатого августа по радио передали, что япошки сдались, и Буэнас-Йербас затанцевал в одной огромной хýле. Выпивка текла рекой, машины носились как угорелые, фейерверки так и полыхали, все до единого устроили себе выходной, даже если боссы не разрешали. Было десять часов или около того, когда нас с напарником послали расследовать ограбление в корейском квартале. Обычно мы не утруждали себя этим районом, но жертвой стал белый паренек, так что могли объявиться родственники со всякими вопросами. Мы были в пути, когда от вашего отца поступил «код восемь», призывающий все незанятые машины к причалу Сильваплана. Вообще-то негласное правило состояло в том, что если ты хочешь сделать карьеру, то не ошиваешься вокруг этой части доков. Гангстеры держали там свои склады под прикрытием мэрии. Кроме того, Лестер Рей…
Нейпир запинается и решает не смягчать выражений.
– Лестер Рей известен был как коп из Десятого участка – коп из воскресной школы, который у всех был шилом в заднице. Но там заваливали двоих копов, а это совсем другое дело. На их месте могли быть двое твоих приятелей, истекающих кровью на асфальте. Так что мы ударили по газам и подкатили к причалу сразу вслед за другой машиной из участка Спинозы, в которой были Брозман и Харкинс. Сначала ничего не увидели. Никаких признаков Лестера Рея, никаких признаков патрульной машины. Фонари в доках не горели. Мы проехали между двух стен из контейнеров, повернули и въехали во двор, где какие-то люди загружали армейский грузовик. Я думал, что мы оказались не в той части доков, а потом заметили – слишком шустро мужички работают, совсем жилы рвут. И это в день победы-то; ничего не понимаю. А потом на нас обрушился шквал огня, тут-то все и стало понятно. Первую волну приняли на себя Брозман и Харкинс – воздух наполнили осколки стекла, наша машина врезалась им в багажник, мы с напарником выкатились наружу и забились в какую-то щель за штабелем труб. Машина Брозмана непрерывно сигналит, и сами они не появляются. Вокруг нас чиркают пули, да все гуще, я буквально обгаживаюсь – ведь я пошел в копы, как началась война, чтобы от стрельбы подальше. Мой напарник начинает отстреливаться. Я следую его примеру, но наши шансы попасть куда-нибудь равны нулю. Если честно, я был рад, когда грузовик тронулся с места. Каким же тупым ослом я был, что так быстро покинул укрытие! Хотел взглянуть на их номер.
У Нейпира начинает болеть корень языка.
– Потом все это и случилось. Кто-то появляется на той стороне двора и что-то вопит мне – я стреляю в него и промахиваюсь. Это был самый удачный промах в моей жизни, да и вашей, Луиза, тоже, потому что если бы я застрелил вашего отца, вас бы здесь не было. Лестер Рей показывает на что-то позади меня, а сам тем временем несется как спринтер и ударяет ногой по какой-то штуковине, брошенной через задний борт грузовика и катящейся в мою сторону. Потом – вокруг ослепительный свет, голова идет кругом от грохота, и боль иглами вонзается мне в задницу. Я лежал тем, где упал, наполовину без чувств, пока меня не погрузили в «неотложку».
Луиза по-прежнему ничего не говорит.
– Мне повезло. Осколок гранаты пробил обе ягодицы навылет, а в остальном все обошлось. Врач сказал, что он впервые видит, чтобы один снаряд проделал четыре дырки. С вашим отцом все, конечно, было сложнее. Лестер был тогда что кусок швейцарского сыра. Его оперировали, но не смогли спасти глаз, – за день до того, как я вышел из госпиталя. Мы просто пожали руки, и я ушел, я не знал, что сказать. Самое унизительное, что можно сделать для человека, – это спасти ему жизнь. Лестер тоже это понимал. Но не было ни дня, а может, и ни часа, чтобы я о нем не думал. Всякий раз, стоит мне только сесть.
Луиза какое-то время молчит.
– Почему вы не рассказали мне об этом на Суоннекке?
Нейпир мнет себе ухо.
– Боялся, вы используете эту связь, чтобы раскрутить меня…
– Насчет того, что в действительности случилось с Руфусом Сиксмитом?
Нейпир не говорит ни да ни нет.
– Я знаю, как работают репортеры.
–
«Она говорит в общем – ей ничего не может быть известно о Марго Рокер».
– Если вы продолжите поиски отчета Руфуса Сиксмита, – Нейпир на мгновение задумывается, стоит ли произносить это при мальчике, – вас убьют, просто и обыкновенно. Не я! Но это случится. Пожалуйста. Сейчас же уезжайте из города. Откажитесь от вашей прежней жизни и работы и уезжайте.
– Что, Альберто Гримальди прислал вас сказать мне это?
– Никто не знает, что я здесь, – молю Бога, – иначе я оказался бы в такой же беде, что и вы.
– Сначала один вопрос.
