– Вы хотите спросить, – («Черт, – думает он, – куда бы девать ребенка»), – не является ли «судьба» Сиксмита моих рук делом. Ответ отрицательный. Такого рода… работой я никогда не занимался. Не говорю, что я ни в чем не виноват. Я говорю одно: я виноват только в том, что отворачиваюсь. Убил Сиксмита и сбросил вас прошлой ночью с моста специальный порученец Гримальди. Некий Билл Смок – подозреваю, это одно из множества его имен. Я не могу заставить вас мне поверить, но надеюсь, что вы мне все-таки поверите.
– Откуда вы узнали, что я выжила?
– Просто была такая надежда, ни на чем не основанная. Послушайте, жизнь дороже, чем любая чертова сенсация. Умоляю вас, в последний раз, – и он действительно будет последним, – бросить эту историю. Теперь мне надо уходить, и я молю Бога, чтобы вы сделали то же самое. – Он останавливается. – И последнее. Вы умеете пользоваться оружием?
– У меня аллергия на оружие.
– Что вы имеете в виду?
– От оружия меня тошнит. В буквальном смысле.
– Каждому надо научиться пользоваться оружием.
– Да, и в моргах их лежат целые штабеля. Билл Смок не будет вежливо ждать, пока я достану из сумочки пистолет, так ведь? Единственный мой выход – это собрать доказательства, которые подорвут это дело так основательно, что убивать меня будет просто бессмысленно.
– Вы недооцениваете склонность мужчин к мелочной мести.
– Какая вам забота? Вы оплатили свой долг перед моим отцом. Спасли свою совесть.
Нейпир мрачно вздыхает.
– Приятного просмотра игры, Хави.
– Ты лжец, – говорит мальчик.
– Я лгал, да, но это еще не делает меня лжецом. Лгать нехорошо, но когда весь мир вертится не в ту сторону, небольшой грех может обернуться великим благодеянием.
– В этом нет никакого смысла.
– Ты чертовски прав, но все-таки это правда.
Джо Нейпир уходит.
Хавьер зол и на Луизу.
– И ты еще беспокоишься, что я рискую жизнью, когда я всего-то перепрыгиваю с одного балкона на другой?
Шаги Луизы и Хавьера отдаются эхом в лестничном колодце. Хавьер заглядывает через перила. Нижние этажи сужаются и становятся меньше, как завитки раковины. Оттуда дует ветер, от которого у него кружится голова. То же самое происходит и при взгляде вверх.
– Если бы ты могла заглянуть в будущее, – спрашивает он, – то стала бы?
Луиза перекидывает сумку через плечо.
– Зависит от того, можно ли его изменить или нет.
– Допустим, можно? Ну, например, если видишь, что на третьем этаже тебя собираются похитить шпионы-коммунисты, то вызываешь лифт и спускаешься на первый.
– Но что, если шпионы вызвали лифт, договорившись похитить любого, кто в нем едет? Что, если попытки избежать будущего как раз к нему и приводят?
– Если бы ты видела будущее, как видишь конец Шестнадцатой улицы с крыши универмага Килроя, это означало бы, что оно уже есть. А если оно уже есть, значит изменить его нельзя.
– Да, но конец Шестнадцатой улицы – это не то, что сделал ты. Он довольно-таки прочно зафиксирован – планировщиками, архитекторами, дизайнерами, если только ты не пойдешь и не взорвешь какое-нибудь здание или что-нибудь еще. То, что происходит через минуту, определяется тем, что делаешь ты.
– Так в чем же ответ? Можно изменить будущее или нет?
«Возможно, ответ дает не метафизика, а просто-напросто власть».
– Это совершенно неуловимо, Хави.
Они достигают первого этажа. На ТВ Малькольма подрагивают бионические бицепсы «Человека за шесть миллионов долларов»{168}.
– До встречи, Луиза.
– Я вернусь, Хави.
По инициативе мальчика они пожимают друг другу руки. Этот жест удивляет Луизу: он кажется ей официальным, окончательным и сердечным.
Часы внутри серебряного корпуса в юингсвиллском доме Джудит Рей бьют час пополудни. Билл Смок беседует с супругой финансиста.
– Этот дом всегда пробуждает во мне демона алчности, – признается увешанная драгоценностями женщина пятидесяти с чем-то лет. – Это копия здания по проекту Фрэнка Ллойда Райта{169}. Оригинал, по-моему, где-то в окрестностях Салема.
Она стоит немного слишком близко. «Ты похожа на ведьму из окрестностей Салема, сбрендившую на „Тиффани“»{170}, – думает Билл Смок и спрашивает:
– Нет, в самом деле?
Латиноамериканки из фирмы по устройству банкетов разносят подносы с едой гостям, одетым во все белое. На льняных салфетках, изогнутых в форме лебединых шей, лежат карточки, извещающие, кому где рассаживаться.
– Этот белолистный дуб на передней лужайке, должно быть, стоит здесь с тех пор, как были построены первые испанские миссии, – говорит супруга финансиста, – как вы полагаете?
– Несомненно. Дубы живут по шестьсот лет. Двести, чтобы вырасти, двести, чтобы жить, и двести, чтобы умереть.
Смок видит, как в роскошную комнату входит Луиза, которую в обе щеки целует ее отчим. «Чего я хочу от тебя, Луиза Рей?» Гостья, одних с Луизой лет, обнимает ее.
– Луиза! Три или четыре года тебя не видела! – Вблизи очарование гостьи выглядит коварным и назойливым. – Но это правда, что ты еще не вышла замуж?
– Разумеется, не вышла, – резко отвечает Луиза. – А ты?
