Но она не умерла. Она просто сидела в оцепенении, так эмоционально истощенная, что не осознавала ничего вокруг, смутно понимая только, что они продолжают куда-то ехать в абсолютной тишине. Ей показалось или это было на самом деле, что они даже пару раз останавливались. Время от времени Милла забывалась коротким неспокойным сном, а потом вдруг резко просыпалась и невидящим взглядом подолгу смотрела вдаль через чистое ветровое стекло. Она не знала, где они теперь находятся, куда направляются, не заботилась ни о чем и даже не всегда воспринимала реальность. Наступила ночь, и девушка снова заснула, загипнотизированная светом фар движущихся навстречу машин. Она проснулась, когда Диас остановил джип и вышел на улицу. Отстраненно Милла наблюдала, как из стоящего рядом автомобиля вышел мужчина, и что-то передал Диасу, а затем коротко кивнул на прощание, сел в машину и уехал.
- Все провели его без нас.
Милла оттолкнулась от стола и вскочила на ноги, опрокинув при этом стул. Мягко, по-кошачьи Диас поднялся из-за стола, словно приготовившись к неожиданному нападению. Во внезапном порыве слепой ярости, девушка схватила из сушилки для посуды миску, в которой Диас вчера вечером разогревал суп, и изо всех сил бросила ее об стену. Раздался оглушительный звон, и разноцветные осколки посыпались на пол. Милла схватила ложки и тоже швырнула их, следом за ними полетели тарелки. Они разлетелись вдребезги, и этот звук принес девушке странное удовлетворение. Рыдая, она открыла дверцы шкафа и начала выхватывать оттуда все, что только попадалось под руку: тарелки, стаканы, блюдца, чашки, бокалы. Она что есть силы, швыряла все это об стену, рыдая в бессловесной муке. Диас не двигался с места, кроме тех случаев, когда брошенный предмет летел прямо в его голову. Тогда он слегка отклонялся или опускал голову, а затем снова выпрямлялся в полный рост. Молча, он наблюдал за тем, как Милла постепенно разрушает его кухню. Но вот взрыв ярости утих так же внезапно, как и начался, и рыдая, Милла опустилась на колени посреди разгромленной, усыпанной осколками кухни. Тогда Диас молча подошел к ней, поднял на руки и отнес в спальню. Словно раненое животное Милла свернулась на краешке кровати и непрерывно плакала, пока сон наконец-то не сморил ее.
Диас пожал плечами.
Она вздохнула.
Милла уснула мгновенно, словно ее измученный мозг не выдержал чрезмерной нагрузки и отключился, но через несколько часов она проснулась от собственного хриплого крика. Милла в замешательстве коснулась лица, залитого слезами, а через секунду жестокая память унесла ее назад и вернула боль потери. Это было так мучительно, что она не смогла больше лежать в кровати. Милла встала и принялась шагать по маленькой спальне, обхватив себя руками, словно пытаясь унять терзающую боль. Но, как и днем в машине, все те же глухие, разрывающие душу рыдания, вырвались из ее груди и горла. Она выла от горя, только сейчас понимая, почему в некоторых культурах люди, понесшие тяжелую утрату, рвут на себе одежду и волосы. Ей хотелось разбить мебель, швырнуть что-нибудь об стену. Еще сильнее Милле хотелось броситься с криком в океан и утонуть в ледяной воде, чтобы избавиться от воспоминаний и боли. Но мало-помалу нервное истощение и усталость сморили ее, и она снова легла в постель.
Она сделала это. Каким-то непостижимым образом ей удалось сдержаться. Она уезжала прочь от своего мальчика и чувствовала, что в душе образовалась огромная зияющая рана, и теперь капелька за капелькой из нее вытекает жизнь. Нестерпимая боль уже вгрызалась в нее, как свирепый зверь, так же как тогда, когда украли Джастина, только сейчас эта боль стала более острой и более горькой, потому что долгие годы Милла искала своего пропавшего сына, а теперь должна была оставить его навсегда.
Он разогрел рогалик и даже намазал его сливочным сыром, а затем положил его на блюдце и пододвинул Милле. Она откусила кусочек и стала пережевывать, затем откусила еще раз, и еще, забывая глотать, пока не почувствовала, что задыхается. Как могла она сидеть здесь и спокойно есть этот проклятый рогалик, словно не отдала вчера своего мальчика чужим людям?
- Три недели.
Вопрос был задан сердитым, язвительным тоном, но его тихое "Да" заставило девушку замолчать. Она шла, пытаясь удержать незваные слезы. Ее веки были настолько опухшими и воспаленными, что Милле не хотелось снова плакать. Она не забыла, как вышагивала этой ночью без сна, думая об океане и о своем желании броситься в холодные волны, чтобы навсегда избавиться от горя и боли. Но Милла знала, что никогда не сможет сделать этого. Слабость была не свойственна ее натуре, потому что, если бы это было так, она не продержалась бы все эти мучительные десять лет неведения и страха.
В своей семье она всегда слыла идеалисткой и мечтательницей. Мог ли кто-либо тогда предположить, что под нежной девичьей кожей скрывается слой упорства и настойчивости. Но даже самый необъятный запас силы и терпения имеет свой предел.
