Ночь медленно уходила, отступая перед машиной, где-то в стороне, в заречье, сбивалась в темную завесу, закрывшую горизонт. Но вот впереди из-за лесистых бугров появилось солнце — красное, лохматое, оно выкатилось на дорогу, и машина, казалось, полетела на солнце, в его бушующее пламя. Девчонки визжали, жмурились, закрывали глаза ладошками, Ольга кричала: «Кирилл!.. Кирилл!», но он не снимал ноги с акселератора. И тут поворот на проселок, к реке, и сразу исчезла эта торжественность полета в огонь, стало обычно — светло и тихо, зеленели вблизи деревья, лениво шевеля листвой, курчавилась травка по бокам дороги, пробегали полянки в белых цветах поповника.
Но как ни спешил Семавин, на облюбованном прежде им месте уже стоял чей-то «Запорожец», у речки под осокорями дымился костерок. Терзаясь неприязнью к опередившему его владельцу машины, он все же свернул к берегу и, подъехав ближе, опознал «Запорожца»: это был известный всему заводу полосатый тихоходик Хангильдина, начальника цеха монохлоруксусной кислоты. И у Семавина слетела тяжесть с души, — если тут Хангильдин, отдых состоится, это мужик свойский.
Хангильдин сидел на корточках возле костра, над которым был подвешен котелок на треноге, и колдовал над котелком. Был босой, в майке и трусах, с такой блаженной улыбкой на раскрасневшемся от огня лице, и казался таким домашним, таким далеким от того, заводского, каким знал его Семавин, что Кирилл вначале не поверил, что видит Хангильдина. Но в стороне, в тени осокорей, на серой кошме, подставив голые плечи ветерку, сидела жена Хангильдина — Семавин знал ее и никак не мог спутать с другими женщинами из-за волос, окрашенных в ярко-оранжевый цвет. Как и «Запорожец» Хангильдина, волосы его жены были заводской примечательностью.
Остановив машину, предоставив Ольге с детьми устраивать «табор», он спустился с берега к костру.
— Привет, Габбас Хисматович! — крикнул он Хангильдину.
Тот оглянулся. Узнав Семавина, поднялся на ноги, отступил от костра.
— А-а, Кирилл Николаевич! — заулыбался радостно Хангильдин. — Добро пожаловать! Везет тебе, как раз к ухе! Уха, я тебе доложу, преотличная обещает быть.
И, довольно потирая руки, осторожно ступая босыми ногами по колкой травке, он подошел к Семавину, поздоровался.
— Откуда рыба? — спросил Семавин. — Из пятого магазина?
— Что ты! Какая из той уха?.. Сам наловил! Во-о каких. — И он показал руками, какая большая попадалась ему рыба. — Язьки, один к одному.
Семавин подошел к костру, заглянул в котелок. Там в бурлящей, пенящейся щербе появлялись и исчезали белоглазые головы рыб. От котелка несло ароматом перца, лаврового листа, еще чего-то неизъяснимо вкусного, и Семавину враз захотелось есть. Он с завистью посмотрел на Хангильдина.
— Когда ты успел? — только и спросил он.
— Спать надо меньше, — хохотнул Хангильдин, переступая босыми ногами. — Я с вечера тут, а на зорьке и надергал… Кажется, готово. — Он подошел к котелку, помешал в нем ложкой. — Иди, зови своих, будем уху хлебать, чай пить… Эй, Магида! — крикнул он жене. — Собирай на стол!
Семавин, в предвкушении предстоящей ухи, поспешил к своей машине, где Ольга, раскинув одеяло на солнечном припеке, раздевала девочек, готовясь позагорать.
— Габбас приглашает на уху. Пойдем? — спросил он.
— Неудобно как-то… Вроде бы напросились.
— А что неудобного-то? — возразил Кирилл. — Приложим кое-что из своих запасов и — на равных правах… Давай, что у тебя там.
Ольга, оставив детей, пошла к машине. Семавин следил, как она перебирала свертки, распаковывала, вновь свертывала… Он не выдержал, перевел взгляд туда, где сидела жена Хангильдина. Там на кошме уже была расстелена скатерть, стоял котелок с ухой, и Хангильдин, усевшись по-восточному, нарезал буханку хлеба, прижав ее к груди.
— Скоро ты? — спросил нетерпеливо Семавин Ольгу.
— Сейчас, — ответила она.
И тут его внимание привлекла «Волга», свернувшая в их сторону. Машина, встряхиваясь на колдобинах, обошла «Москвич» Семавина, подошла почти впритык к «Запорожцу» Хангильдина и остановилась. Из машины высыпали с веселым щебетаньем три женщины в коротких цветных сарафанчиках и вприпрыжку, с визгом и хохотом, побежали под откос к реке, на ходу сбрасывая с себя одежду.
«Чьи это бабочки?» — едва успел подумать Семавин, как из машины вышел тот, кого он меньше всего ожидал увидеть здесь: начальник отдела оборудования завода. Юрий Михайлович поглядел вокруг и, заложив руки за голову, широко потянулся.
— Красотища-то какая! И лес, и река, и солнышко!.. Здравствуй, Габбас Хисматович! — крикнул он, подошел к вставшему Хангильдину, поздоровался за руку. — Чем это у тебя так вкусно пахнет? О, уха? На полянке? Да у воды? Об этом сто лет мечтать можно!.. Не возражаешь, если присоединюсь, присовокуплю из своего кое-что?
— Пожалуйста, милости просим, — уважительно ответил Хангильдин. — Ухи всем хватит.
