— Да ну? — теряется Груздев, застывает на какой-то миг, не доносит спичку до папироски, торчащей изо рта, спичка обжигает ему пальцы. — Тогда с тебя причитается, — спохватывается он, потирая обожженный палец, перекатывая папироску из одного угла рта в другой. — Вот настоял, и дали… И вам надо так поступать, — обращается он к парням, — так же настаивать.
— Да не настаивал я! — говорит ему Абдулхак. — Зря ты, Гордей Иванович… Ждал, как и все, своей очереди, не метался и жалоб не писал.
Груздев недовольно отворачивается, чиркает спичкой. Парни перемигиваются, кивают на замолчавшего Груздева, потом смотрят на часы: еще рано, перерыв не кончился, рассаживаются подле Муртазы.
— Вот так, вот так, — говорит Муртаза, как бы подытоживая разговор между Абдулхаком и Груздевым. — У нас на заводе теперь какой рабочий? Разный рабочий. Который ветеран, с начала завода тут, который из деревни, мужик… Мужик — он тоже разный. Есть хороший, настоящий рабочий, а есть такой, — тут он взглядывает на Груздева, — сам тут, а души нету, душа в навозе сидит.
— А молодежь? — спрашивает Раис.
— Молодежь тоже народ разный, неодинаковый… Вот вы, пришли на завод, цех готовый, сырье готовый, беспокоиться не надо — работа есть, зарплата есть, живи — не думай! Нет, ты думай! О жизни думай, о работе думай…
Федя вдруг тихо начинает смеяться:
— Муртаза-агай, ты еще про коммунизм нам расскажи. Про коммунизм.
Раис ткнул его в бок, Федя отпрянул в сторону, виновато скосил глаза.
— Можно и про коммунизм, — спокойно ответил Муртаза, не обращая внимания на тон Феди.
Вошли начальник смены Зарипов и механик Насибуллин. Увлеченные веселым разговором, смеясь и перебивая друг друга, они еще постояли около дверей, довели разговор до конца, лишь тогда подошли к сидевшим рабочим.
— О чем беседуем? — спросил Зарипов, еще не остывший от разговора с Насибуллиным.
— О жизни, — ответил за всех Муртаза. — О жизни беседуем.
— О чем именно?
— О том, как живем.
— А как мы живем, Муртаза-агай?
— Разные люди, разно живем, — ответил Муртаза.
— А как надо жить? Приведи пример.
— Перестань! — одернул Зарипова Насибуллин. — Чего ты к старику привязался?
— Нет, пусть Муртаза-агай ответит, раз такой разговор начал, — не отступал Зарипов.
— И отвечу, — сказал, не обижаясь, Муртаза. — Я отвечу… Ты пример просишь? Слушай пример… Ты о Мустафине слышал? Его все старые рабочие помнят. Вот был человек!.. С фронта без руки пришел… Давно это было, тяжелый стоял время, люди в бараках жили, хлеб по карточке, товар по карточке. А работали как? Будто всего хватало, всего в достатке — и хлеба, и мяса. Потом легче стало, карточки долой, бараки долой, дома стали строить, мало-мало ожил народ, веселый стал, новоселья справлял, песни пел… А все он, Мустафа, партийный секретарь. Шибко о народе заботился. Вот как было: о народе заботился, а о себе не заботился. Понимаешь? Себе все в последнюю очередь. Сначала людям, потом себе. Вот так! В бараке жил. Люди в пятиэтажку пошли, а он в бараке остался. В бараке и умер. Квартиру семье потом дали, после его смерти… Вот какой был человек!
Все молчали. Солнце вышло из-за стены, добралось до них, пустило зайчиков по потолку.
— Сейчас нету таких людей, — заявил Груздев, прервав молчание.
— А куда они подевались? Вымерли, что ли, как мамонты? — спросил его Насибуллин.
— Про мамонтов не знаю, а вот таких людей не встречал… Сейчас больше для себя стараются.
— Ты, Гордей Иванович, похоже, в черных очках по жизни бродишь и ничего светлого не видишь. — Насибуллин обошел парней, остановился перед Груздевым. — Для кого эти дома в городе, магазины, детсады? Не для нас? Кто-то и о нас с тобой заботится, не только о себе.
— Я все вижу, — отвечает угрюмо Груздев. — И дома вижу, и магазины вижу. Только в магазинах не всегда вижу, чего мне надо.
— Чего тебе не хватило?
— Мяса вот нет…
— Чего же ты деревню бросил? Там и мясо свое, и молоко свое. Сам бы ел и нас кормил.
— В магазине нет, на рынок иди. На рынке есть, — вставил Муртаза.
Зарипов, с улыбкой слушавший спор, решил вмешаться:
— Ну-ка, кто сегодня мяса не ел? Поднимите руки.
Груздев быстро оглядел всех — никто рук не поднимал, и он отвернулся, сделав безразличное лицо. И вновь поднял голову, услышав удивленный возглас Зарипова:
— А ты чего руку тянешь? Ведь только что из столовой!
Насибуллин стоял с поднятой рукой. Все в изумлении смотрели на него. Смотрел и Груздев, и, наконец, улыбка поползла по его лицу.
— Брюхо берегу, — ответил Насибуллин, опуская руку. — Теща на пельмени позвала, пойду после работы. Вот и пощусь.
Смеялись все, кроме Груздева. Он глядел в пол.
За стеной, в соседнем помещении зашипела электросварка. Муртаза поднял руку, посмотрел на часы, надел кепку, стал подниматься: перерыв кончился.
