Она вывела из гаража свой «додж 4 × 4» с кенгурят-ником перед капотом и повезла меня в Брайтон. Хелен обожала Брайтон, в детстве она часто бывала там с родителями. Погода стояла замечательная. По дороге я узнал непростую историю семьи Хелен. Мерзавец-отец сбежал с официанткой из своей любимой итальянской траттории, девица была на двадцать два года моложе его. Они поселились в Сиене, у них четверо детей и процветающая торговля мороженым ручного производства. Хелен никогда не видела сводных братьев и сестер: они делали робкие попытки наладить отношения, но она поклялась их игнорировать – «в память о маме». Ее мать – воплощенное достоинство – вернулась на работу (она была бухгалтером), одна растила дочерей и сделала все, чтобы девочки получили высшее образование. Сестра Хелен вышла замуж за торговца скотом из Виннипега[51] – полного идиота! – так что последний раз они виделись четыре года назад на похоронах матери. Хелен заставляла себя звонить сестре хотя бы раз в год, но говорить им было не о чем. Я мог без конца слушать эти рассказы о жизни, семейные истории и бесчисленные байки о ее работе.
По ночам Хелен без устали гладила мое тело, касалась пальцами заживших ссадин, ран, порезов, швов, следов старых драк в барах и борделях. Ее прикосновения превращали эти метки в ритуальные надрезы, прославляющие храбрость воина. В действительности они делали меня похожим на заштопанную мумию или одного из ярмарочных уродцев, которых так боятся девушки. Она спрашивала: «А этот откуда? А этот?» Большинство обстоятельств стерлись из памяти, но она думала, что я скромничаю, и еще сильнее мной восхищалась. Для нее я был доблестным солдатом, достойным любви прекрасной дамы. Ласки Хелен были бесконечно, упоительно нежны. Я таял от чувств.
– А это что?
Она коснулась указательным пальцем моей подмышки.
– Группа крови. В Королевской морской пехоте такая татуировка может изменить судьбу человека.
– Ох, милый…
Ни одна женщина до Хелен не звала меня «милый». Я реагировал на это слово, как альт на прикосновение смычка, и готов был сделать для Хелен все что угодно, но она ни о чем не просила.
– Расскажешь о своей семье?
– О родственниках? Никого не осталось. Я одинокий волк.
– Как это печально, милый…
Мы гуляли по молу, держась за руки, как шестнадцатилетние подростки, и Хелен вспоминала свой первый брак. В двадцать лет она без памяти влюбилась в «звездного» журналиста. Он был вдвое старше и стал ее профессиональным наставником. Они верили в свою Великую Любовь, но потом расстались. В детали Хелен не вдавалась, только сказала, что их дорожки разошлись, как часто случается в наше время. Меня удивили не слова, а нотка фатализма в голосе моей подруги.
– Откуда ты знала, что ваша история обречена на провал?
Хелен посмотрела на море, вздохнула, и мы пошли дальше. В тот день, сразу после часа, мне стало известно, что Хелен любит белое вино, особенно сансерское[52], и имеет склонность к затейливым теориям. Она повела меня в шикарный ресторан «Пират», где явно была частой гостьей: мы еще не выбрали еду, а хозяева, два француза, лично подали на стол бутылку ее любимого вина. Хелен знала меню наизусть и заказала для нас обоих. Все было очень вкусно, а сансерское она пила как воду.
– Знаешь, как это бывает… встречаешь человека, влюбляешься, надеешься, что так будет всегда… Но люди все время меняются и очень редко идут параллельными путями, в этом главная проблема всех супружеских пар. Мы забываем, за что полюбили наших избранников, устаем от того, что нас очаровывало. Возникают новые желания, иные пристрастия, индивидуальные цели. Пути расходятся постепенно, но неотвратимо, и ты удивляешься: чем он мог меня зацепить? Как долго живет любовь?
– Некоторым везет – они не расстаются до конца дней, продолжая любить друг друга.
– В один прекрасный день я пришла к выводу, что мужчины создали институт брака, чтобы закабалить женщину, а сказку о любви до гроба придумали с единственной целью – устранить конкурентов. Эти понятия устарели, они – пережиток веков мужской опеки над женщинами, в которой мы сегодня не нуждаемся.
После развода у Хелен было несколько скоротечных романов, но карьера интересовала ее гораздо больше. Философские выкладки звучали отрепетирован-но, их могла бы повторить любая девица, закалившаяся под ударами судьбы. Натянутая улыбка Хелен, взгляд перепуганной птички, бокал вина в руке, страстное желание убедить – меня или себя? – в том, что любовь преходяща и нечего жаловаться на мимолетность чувств… все это делало ее еще более желанной.
