В первую секунду Борис Петрович решил, что было бы бестактно вообще обращать внимание на плачущего человека – задавать вопросы, выражать сочувствие, предлагать помощь. Пробежал мимо. Но потом остановился, поднялся на пять ступеней вверх, встал чуть ниже ее и спросил:
– Лена, что случилось? – Он знал, как ее зовут.
Она помотала головой и вдруг выдохнула:
– Простите. Просто сил больше нет.
– Я могу вам помочь?
– Нет! – вдруг зло ответила она. – Что вы спрашиваете? Вы же все знаете.
– Я… нет… что случилось?
– Неправда! – чуть ли не крикнула она. – Всё вы знаете! Через стенку все слышно! Идите, идите, не приставайте ко мне!
– Извините, – сказал Борис Петрович, отвернулся и пошагал вниз.
Он очень ей сочувствовал и промолчал, хотя в другом случае, конечно, сказал бы: «Я к вам не пристаю, а вежливо выражаю сочувствие, а вот вы неизвестно зачем пытаетесь нахамить!» Он вообще был резок и всегда на все отвечал. Любил, чтоб за ним оставалось последнее слово. С детства был такой. Никому не давал спуску.
Но не в этом случае, разумеется.
Потому что он действительно все знал. То есть все слышал сквозь стенку – хотя это был вроде бы солидный дом, не сталинка, конечно, но и не хрущевка, а вполне себе такая бежевая кирпичная «брежневка» – для полуначальников и мелкой номенклатуры. Борис Петрович получил свою квартиру в результате размена после развода, а в такой хороший дом заехал с помощью своего отца, ныне уже покойного. Отец был генералом интендантской службы, а потом вышел в отставку и работал в Госплане.
Борис Петрович уже почти полгода слушал, как громко и злобно умирал его сосед, Евгений Николаевич Н., художник-иллюстратор – средней руки, но с хорошей репутацией. Шестьдесят два года; рак на последней стадии, невыносимые боли. Лена была моложе его лет на тридцать.
Квартира у Бориса Петровича была, как я уже сказал, однокомнатная, так что деваться было некуда. Тем более что за стенкой была как раз соседская спальня. Борис Петрович повесил на стену ковер с пола. Не помогло. В кухне тоже было слышно. Даже в ванной, – вернее, в совмещенном санузле, – когда Борис Петрович выключал душ и струйки воды переставали шуршать по голове и ушам, – через секунду тишины вновь доносился тонкий отчаянный голос умирающего и едва слышные ласковые слова Лены.
Сквозь стену Борис Петрович узнал все подробности этого несчастного романа. Муж – заслуженный художник РСФСР. Жена – тоже художница, старше на восемь лет, была звездой «нового строгого стиля» шестидесятых: картина «Проводы Степана Семеновича» висела в Третьяковке. Взрослая дочь, пока еще не замужем. И вдруг появляется Лена – редактор в издательстве, незамужняя, бедная, приезжая, жившая у тетки. Бесстыжая любовь на виду у всех. Жена наглоталась таблеток – спасти не смогли. Дочь прокляла отца и ушла из дому – да и что ей теперь было делать в таком доме?
Зато – упоительное счастье первые два года. Может, два с половиной. Ну, три.
А теперь: «Это все из-за тебя! Это меня Бог наказал за тебя! За то, что я с тобой связался! За смерть Антонины Михайловны! Зачем ты в меня вцепилась? Сучка, мерзавка!» Под эти крики Лена давала ему лекарства, делала уколы, кормила, перестилала постель, переодевала, вызывала врачей, чего-то от них добивалась – в общем, делала все, что в таких случаях приходится делать единственному близкому человеку. А он капризничал, упрекал и проклинал ее.
«Представляю себе, что эта бедная Лена говорит сама себе, – размышлял Борис Петрович, когда среди ночи его будил требовательный и злой крик умирающего. – Наверное, она думает: „Это не он говорит, это говорит его болезнь“, и все такое прочее. Золотая женщина. Сколько терпения, сколько сил. Ну а с другой-то стороны, не убежишь ведь. Не бросишь одного умирать. И дочери не позвонишь. Забирайте, мол, вашего папашу», – и Борис Петрович погружался в усталую дремоту.
Однажды ночью было неожиданно тихо. Потом его разбудили совсем другие голоса за стеной. Три басовитых мужских голоса. Он все понял. Часа через два, ближе к утру, по-чужому бабахнула соседская дверь. Борис Петрович встал, посмотрел в дверной глазок. Два мужика тащили носилки к лифту. Синий шнур поверх простыни. Носилки втиснули в лифт стоймя.
На следующий день после смерти соседа – да, именно так, не дожидаясь похорон, – в квартиру явилась его дочь с тремя какими-то дамочками.
Борис Петрович слышал через стену крики, рыдания, а потом молчаливую возню.
Как всегда бывает в таких случаях, шел дождь.
Борис Петрович смотрел с балкона, как Лена вышла из подъезда с тощим чемоданчиком в левой руке. Попыталась открыть зонтик…
И вот тут – за те несколько секунд, что она пыталась открыть свой зонтик, – Борис Петрович вдруг вспомнил одну историю, которую ему рассказал знакомый ветеран войны. Рассказал в конце семидесятых, когда этому ветерану было уже за шестьдесят, а Борису Петровичу – двадцать пять или чуть больше.
