Обманщики полностью

Слезами благодарности Лена обливалась примерно полгода, а потом все чаще и чаще стала вспоминать о своем бывшем муже, о его таланте, о его душевной щедрости, о поразительно интересном круге общения, который совсем не сузился после несчастной смерти Антонины Михайловны. В самоубийстве бывшей жены своего покойного мужа Лена обвиняла себя и каялась – но каялась с тайной гордостью. Шутка ли: довела до суицида звезду «нового строгого стиля». Вечерами – вернее, ночами, в постели, после любви с Борисом Петровичем – она, глядя в потолок, уплывала в воспоминания о своей чудесной, творческой, богатой жизни с Евгением Николаевичем. «Все это безумно интересно, – однажды сказал Борис Петрович, сильно напирая на слово „безумно“, – но не могла бы ты все это вспоминать в уме? Особенно лежа в постели со мной…» – «Ты ревнуешь, мой маленький? – ласково усмехалась она. – Я люблю тебя, и я безумно тебе благодарна, что ты меня спас». – Она, казалось, слегка передразнивает его, произнося слово «безумно» с его интонацией. «Я не маленький, мне уже сорок, – отвечал Борис Петрович, – и я старше тебя». Она смеялась: ведь Евгений Николаевич ей вообще в отцы годился, но она тоже звала его «маленьким», и он не обижался. Он был очень нежным и благородным человеком. Тут уж Борис Петрович не мог удержаться и вспоминал, как Евгений Николаевич, умирая, оскорблял и унижал ее, материл, чуть ли не бил ее слабеющей рукой – сквозь стенку все слышно было. Но Лена отвечала точно той самой фразой, которую себе нафантазировал Борис Петрович: «Это был не он, это была его болезнь».

А еще ей не нравилась квартира. Во-первых, однокомнатная, тесная для двоих. Во-вторых, было неприятно сталкиваться у лифта с дочерью Евгения Николаевича. Наконец, в-третьих, это было «имущество, приобретенное до брака», на которое Лена в случае чего не имела никаких прав. А у Бориса Петровича где-то далеко подрастал сын от первой жены.

«Тебя это сильно беспокоит? Будем решать вопрос», – сказал Борис Петрович.

В одно прекрасное утро он усадил Лену в машину и привез в замечательный дом, недалеко от метро «Ленинский проспект». Настоящая элитная сталинка, академическая, с мемориальными досками, с консьержем в подъезде. А какая квартира! Трехкомнатная, с эркерами и альковами, с потолками три двадцать, просто чудо.

– А что будет с той квартирой? – спросила Лена.

– Продал. Все оформлено. Риелтор дал три дня на переезд. Деньги я уже получил и отнес в банк. Сегодня вечером переведу тебе половину.

– А вторую половину?

– Отдам своему сыну. Не могу же я его оставить совсем без наследства.

– Прости за такой нахальный вопрос, – вдруг сказала Лена. – Вот эта наша новая квартира, она, наверное, кучу денег стоит, откуда у тебя столько?

– Она нисколько не стоит. Это квартира от Академии. Мне положено. Как академику сельскохозяйственных наук. То есть как академику РАН. Нас приравняли.

– Прямо как при советской власти? – изумилась Лена. – Вот это да!.. Вот это класс! – но вдруг прикусила губу и спросила: – То есть это типа служебная жилплощадь?

– Типа.

– Погоди. А ее можно приватизировать?

– Да понятия не имею! – засмеялся Борис Петрович. – Да и зачем? Какая разница?

– Ах, вот оно что! – прошептала она. – То есть я опять останусь без ничего? Меня опять выкинут на улицу?

– Когда я сдохну, ты хотела сказать?

Лена помолчала, а потом сказала:

– Только зачем так грубо? «Сдохну». Скажем мягче: «В случае чего».

– Например?

– Например, ты захочешь со мной развестись. Найдешь себе молоденькую, чтоб в дочки годилась…

– То есть повторю подвиг Евгения Николаевича?

– Подлый какой! – Она размахнулась и хотела дать ему пощечину, но он перехватил ее руку.

Они долго так стояли, и голубю, который сидел на наружном подоконнике и смотрел на них, могло показаться, что мужчина хочет поцеловать женщине руку, а она не дается. У голубя было такое в его прошлой жизни, когда он был мальчиком Мишей Фейнбергом из восьмого класса. Он на танцах вдруг захотел поцеловать руку Люсе Балакиревой, потянул ее ладонь к своим губам, а она стала вырываться, и со стороны казалось, что она хочет дать ему пощечину, а он удерживает ее руку: девчонкам так и показалось, и они даже крикнули: «Давай, Люська, врежь ему» – и Миша отпустил ее руку, и она отскочила от него.

– Мне кажется, «случай чего» вот-вот наступит. – Борис Петрович отпустил ее запястье.

– Уже наступил! – Лена отбежала к окну. – Я тебя ненавижу! Я сама от тебя уйду!

Голубь испугался и громко спорхнул с подоконника.

Лена перевела дух и посмотрела на Бориса Петровича, ожидая каких-то слов: объяснений, извинений, обещаний или хотя бы ответного гнева.

Но Борис Петрович молчал.

Осталось только сообщить, откуда я узнал эту историю.

Ее мне рассказал сам Борис Петрович, мы с ним познакомились перед дверью в кабинет профессора-кардиолога. «Придется подождать, Александр Викторович консультирует срочного больного», – сказала сестра и закрыла дверь.