Дело было в 1944 году, рассказывал старик. Где-то на западных рубежах, но на нашей территории. Он, молодой еще интендант третьего ранга, то есть вроде капитана, приехал с инспекцией на тыловые позиции нашей армии. В энский, как говорится, полк.
«Вот, – говорил он, – сижу, листаю накладные, щелкаю на счетах, и тут в мою комнату – в уцелевшей избе мне оборудовали кабинетик с койкой – входит старшина, забыл фамилию, и говорит: „Товарищ капитан, ваша очередь сироту кормить!“ – и подмигивает. Я головой мотаю, он объясняет: „Тут в деревне сиротка есть одна, мы ее по очереди кормим“. – „Ну и накормите!“ – говорю. „Тут такое дело, товарищ капитан. С ней каждый по очереди пайкой делится, – серьезно так объясняет. – Так у нас в штабу повелось. Вот я вам супцу принес и хлеба“. Ставит мне на стол котелок и полбуханки. „Вам хлеб нарезать, товарищ капитан?“ – „Ну, нарежь, спасибо“. Входит эта самая сирота. Бледная такая девочка в платочке, босиком. Садится напротив. Я полкотелка выхлебал, хлеба три ломтя умял, остальное двигаю к ней. И снова за бумаги. Вполглаза вижу, она ложку из кармана достает, ест. Аккуратно так, кусок хлеба под ложкой держит. Потом мякишем вымазала остатки супа. Я, не поднимая головы, спрашиваю: „Как звать-то?“ – „Нюра“. – „Лет тебе сколько?“ – „Я с двадцать девятого“. – „Ого! Пятнадцать!“ – „В ноябре будет“. – „Ага… Ясно…“ – и снова в бумаги. Тут она встает, берется за юбку, тянет подол вверх и спокойно так говорит: „Мне на топчан лечь? Или на карачки стать?“ У меня в груди все перехватило, зуб на зуб не попадает, а она говорит: „А как же, дядя? Не даром же меня кормить…“
Я этих сволочей чуть не перестрелял. Я понял, что вот он – смысл моей жизни: чтоб у этой девочки было счастье, чтоб она забыла эти надругательства как страшный сон. Выписал документ, что она дочь погибшей в оккупацию моей двоюродной сестры. Увез с собой. К себе, в Москву. Паспорт она получила; жила у меня. В сорок седьмом расписались. До свадьбы я ее не трогал. В пятьдесят третьем она мне сына родила. Я над ней руки домиком держал. Пушинки стряхивал.
Но ничего не вышло, ничегошеньки, – вздохнул старик. – Даже восьмилетку не окончила. Семь классов едва-едва. Книжек не читала, даже в кино не ходила. „Да ну, – говорила, – кино…“ Сидела на кровати и смотрела в одну точку. Сыном почти не занималась: я няньку нанял. Потом дома ей сидеть надоело. Подсобницей устроилась, весовщицей в магазин. Проворовалась. Едва отбил от суда: возместил ущерб. Гуляла от меня. Я ее прощал, конечно. Жалел потому что за ее страшное детство. Попивать стала. И вообще рассказать – не поверят: я уже полковник, академию окончил, кандидатскую диссертацию защищать собрался, а жена у меня весовщица в овощном, пьет и изменяет с шоферами. „Меня не стыдишься, сына постыдись!“ Да ей все равно. А потом пропала. Сыну пять лет было, она однажды утречком отвела его в детсад – и все. И все. И все…» – старик повторил несколько раз.
Вот это воспоминание пронзило Бориса Петровича, пока он смотрел на Лену с балкона своего пятого этажа. Зонтик не раскрывался как следует и не закрывался тоже; кажется, там вывихнулись спицы. Дождь пошел сильнее, и Лена – наверное, нарочно, чтобы устыдить судьбу, – бросила сломанный зонтик на газон и совсем стала похожа на бездомную кошку.
Борис Петрович понял, что рассказ старика он вспомнил не случайно. Что здесь какое-то предупреждение, даже запрет. Но упрямое желание спасти – пересилило, и он громко окликнул Лену.
Они начали спать почти сразу. То есть прямо сразу, в первый вечер. Борис Петрович, разумеется, тактично шепнул, что готов подождать если не сорок, то хотя бы девять дней. Лена спросила: «Почему?» У него не было точного и искреннего ответа, а бормотать про традиции и приличия не хотелось. Наверное, думал он, у нее уже давно не было мужчины. Ей тридцать, самый расцвет желаний – да и ему всего тридцать восемь.
Да, она была благодарна ему, но с ним ей было скучно. Она была хоть и редактор, но все-таки отчасти художник, человек искусства, а Борис Петрович, только не смейтесь, был специалист в области механизации сельского хозяйства. Комбайны для уборки и сортировки свеклы и морковки. Обхохочешься. Хотя он получил «заслуженного изобретателя РСФСР» а потом даже стал действительным членом Академии сельскохозяйственных наук.
На этом все и сломалось.
Но по порядку.
