– Вот досада! – вдруг говорит она. – По два кило на каждой ноге!
Чуть отодвинувшись от стола, показывает мне свои туфли на толстой лаковой платформе.
– Купила на Новый год! – жалуется она. – Надела, они тяжелые, как утюги! Как вы думаете, ничего, если я их под столом сниму?
– Да конечно снимайте! – говорю я.
Она сбрасывает туфли. Шевелит пальцами. Я вижу ее идеально отпедикюренные ноги, полированные пятки, великолепно накрашенные ногти – темно-красные с серебряной каемкой. На лодыжках синеватые точки от недавней эпиляции.
Вдруг она тихонько тычет мне локтем в бок и глазами показывает на окно.
Боже! На подоконнике стоит моя бутылка! То есть то шампанское, которое я принес. Ага! Теперь понятно, почему хозяин хвалил эту дрянь, которую мы пили! Потому, что это его шампанское, это он купил и поставил на стол дешевый «шампусик».
Я встаю, беру с подоконника бутылку, откупориваю ее.
– Вот! – кричу я. – Вот настоящее шампанское!
– А не обопьемся шампанским? – сомневается хозяин.
– Может, лучше водочки? – вторит ему женщина, похожая на Женю Уралову.
– Ну нет! Всем хорошее шампанское! А ну, быстро, опорожняем бокалы, да, прямо в салат, ничего!
Все подчиняются. Я чувствую себя отомщенным. Я разливаю. Все пьют, но никто ничего об этом не говорит, никто не хвалит мое шампанское.
Сажусь.
Спрашиваю соседку:
– Вам-то хоть нравится? Хорошее ведь, правда? Настоящее! Ведь да?
Она отпивает глоток, кивает.
– Вот! – радуюсь я.
– У нас в народе говорят, – вздыхает она, – у нас так говорят: можешь сто раз отомстить, а прежняя обида все равно сердце жжет.
«И что все это значит?» – думаю я во сне и просыпаюсь.
Когда-то не слишком давно я ехал на машине с неким нестарым философом – нестарым по сравнению со мною. Дорога была замечательно красивая: Подмосковье, ясная осень, вечер.
– Остановите на минутку, – попросил я. – Смотрите, какое чудо!
Мы вышли из машины.
И вправду, пейзаж перед нами был чудесный. Дорога незаметно взобралась наверх, чтобы снова начать постепенно спускаться вниз, и вот отсюда, где мы остановились, от этой наивысшей точки пологого холма – далеко стала видна просторная серо-зеленая долина, разукрашенная золотыми пятнами осенних осиновых рощиц, изрезанная тонкой извилистой речкой, то пропадающей в камышах и кустах, а то снова блестящей в заходящем солнце. Долина, мелко расшитая проселочными дорогами и тропинками среди сжатых полей, а вдали, почти на горизонте, завершенная синеватым еловым лесом. Совсем близко – с километр вперед и ниже по дороге – была деревня, красивая и уютная. Бревенчатые избушки, крашенные суриком железные крыши, синие резные наличники, палисадники с желтыми цветами, яблони. Кое-где из труб шел легкий дымок.
– Как хорошо… – вздохнул философ. – А деревенька – просто прелесть!
– Бросить бы все и поселиться в этаком домике, – сказал я.
– Да вы, дяденька, лирик!
Разговор был лет семь назад или чуть более. Философ был сильно моложе меня – лет на пятнадцать. Но не на двадцать! То есть он не годился мне в сыновья, и это почему-то мешало ему обращаться ко мне просто по имени-отчеству – хотя были мы, конечно же, на «вы». Но и просто по имени – ему тоже было неловко. В его обращениях сквозила некая почтительная ирония: «мой старший друг», «уважаемый сосед» (мы в самом деле жили в Москве на соседних улицах) или вот как сейчас – «дяденька».
– А вы? – спросил я.
– Знаете, как иногда говорят: «Он любит Россию из окна своего „Мерседеса“». Вот это как раз про меня! Но не всю Россию, конечно же, – да и что она такое, Россия в ее целокупности, в единстве всех ее черт и черточек? но не будем умничать! – а вот эту чудесную есенинскую Русь. «Слышишь, мчатся сани, слышишь, сани мчатся, хорошо с любимой в поле затеряться…» – задумчиво и даже нежно прочел он, но вдруг добавил: – А дело-то там зимой. Кругом снег. Мороз. И, коль речь о любви, у меня тут же возникает вопрос: «Ну а где любимой в стужу подмываться?»
– Эк! – сказал я.
– Но ведь и в самом деле! – воскликнул он. – Я не умею летать в воздухе поэтических абстракций. Вот глядите: вышел лирический герой из своей избы, запряг лошадку в сани, заехал за любимой, она ждет его у калитки… Сели, покатались. Клен, тальянка. Обнялись, поцеловались… «В крови горит огонь желанья!» Правда, это уже Пушкин, но ничего. Итак. Вернулись в избу, ну и – ясно дело. Забрались на полати, или на топчан, куда там еще. А она… – Философ замолчал и смотрел на меня ехидно.
– Что она?
– А она не так давно сходила, простите, в туалет. В деревянный домик над выгребной ямой. Вон в такой!
Он махнул рукой в сторону деревни. Там действительно виднелись крашеные деревянные сортиры. Деревня была не так уж близко, чтоб рассмотреть все подробности, но мой умственный взор стал для меня подзорной трубой: казалось, я видел их косые, крытые рубероидом крыши, прорезные сердечки на дверях и наивные деревянные замки-вертушки.
Философ меж тем продолжал посмеиваясь:
