– Про Ленина не уверен, Ленин вряд ли, а вот Зиновьев точно. Ленину уже сорок семь, но Зиновьеву – всего тридцать три! Он вернулся из Европы с двумя женами! С разведенной и актуальной, так сказать. И вдруг разлука. Ленин его подкалывает. Утром говорит ему: «Эк у вас, Григорий Евсеич, торчит спозаранку! О ком задумались? О Злате или о Сарре?»
– Самый человечный человек! – Я засмеялся.
Мы повернулись и пошли к машине.
По дороге мы наперебой сочиняли, смеясь, «грязную версию» повести о Ленине в Разливе. Сочиняли, что Ленин считал себя чистоплотнее Зиновьева, поскольку был дворянин, генеральский сын, гимназист – а Зиновьев был простым евреем с домашним образованием. То есть без образования вовсе. Но Зиновьев возмущенно доказывал, что его папаша был богат, что они жили в комфорте и умывались не реже, чем генералы.
Но в шалаше было неудобно обоим.
«А где они срали?» – спрашивал философ. «Думаю, выкопали ямку», – отвечал я. «А чем подтирались?» – «Ну уж наверняка „Правдой“». – «Или зелеными листочками? Жгутом травы?» – «Ленин точно бегал к озеру». – «Почему Ленин – точно?» – «Он же из Симбирска! Наверное, у татар научился. А Зиновьев только „Правдой“». – «Но сначала, до того, как вырыть ямку, они ходили просто в кустики. И один раз Ленин вступил в говно Зиновьева и сделал ему замечание. Так, просто и человечно, с лукавинкой – одним словом, по-ленински: „Григорий Евсеич, вы бы от тропинки отошли хоть на пять шагов! Особенно после щей с черным хлебом!“» – «А Зиновьев обиделся и сказал: „Я безмерно уважаю вас как лидера партии, но вы ужасно храпите! И портите воздух!“» – «Но потом договорились устроить отхожее место, вырыть ямку. И огородить ее колышками».
«Там могла быть драматическая коллизия, – рассказывал философ. – Пока Ленин делал заметки в своей синей тетради, Зиновьев сбегал на деревню и привел гулящую девчонку. А эта девчонка возьми да обратись к Ленину: „Владимир Ильич“. – „Кто? Где? Кого? Меня зовут Константин Петрович!“ – „А Гриша сказал, что Владимир!“ – отвечала девчонка. Вот черт! Зиновьев проболтался, нарушил конспирацию! Ленин возмутился. А Зиновьев, подлец такой, говорит: „Да, я виноват. Но я исправлю свою ошибку. Жизнь вождя большевиков дороже какой-то потаскушки. Я просто утоплю ее в озере. Пусть это будет на моей совести. Вон она, пошла мыться. Видите, камыш шевелится? Дайте нож, Владимир Ильич. Я подкрадусь сзади – и концы в воду!“» – «Вот это да! Ну и что дальше? Что Ленин сказал?» – «Ленин хмыкнул и всерьез задумался, а Зиновьев расхохотался и объяснил, что девушка – из боевой дружины РКП(б). Товарищ Татьяна Кундасова. В партии уже два года. Своя! Проверенный кадр! Не выдаст!» – «И что Ленин?» – «Ленин был сильно оскорблен такой провокацией». – «Наверное, отсюда и начались конфликты Зиновьева с партией!»
Вот так, веселясь и сочиняя дурацкие диалоги, мы доехали до дачи философа.
Это был небольшой, но очень красивый и ухоженный, совсем новенький дом, по всему видно – построен хорошей фирмой за немалые деньги. Нас уже ждали – жена философа, двое детей-школьников и еще подруга жены.
Стол был накрыт в просторной комнате с окном во всю стену. По противоположной стене шла легкая сквозная лестница на второй этаж. По левой стене – плита и мойка, кухонные шкафы; по правой – диван, два кресла, книжные стеллажи до потолка. Изящно, современно и слегка стандартно, но и слава богу, и не надо выпендриваться. Закусывали, болтали, потом гуляли по саду, сидели на качелях, пили чай под яблонями.
Когда я зашел в сортир – это был совмещенный санузел – то подивился чистоте, красоте и основательности этого заведения. Там было гораздо изящнее и даже роскошнее, чем во всем доме. Прекрасная ванна, даже не просто ванна, а джакузи, и отдельно душевая кабина, двойная раковина, унитаз какого-то космического дизайна, и такое же биде, и бесконечные щеточки, спреи, рулоны бумаги, стопки салфеток, батареи шампуней и гелей, ряды флаконов с одеколонами… Полотенца, расчески, щетки, терки, скребки, машинки для стрижки, целых два фена. Видно было, что у хозяев это любимое, едва ли не главное место в доме. Правда, я не был в спальне. Ну да ладно.
Оказавшись рядом с хозяйкой – миловидной, но бесцветной дамой чуть моложе своего мужа (то есть моего друга-философа), – я не удержался и незаметно потянул носом. Это была невероятная, будто бы многослойная свежесть – чистая, умащенная хорошим кремом кожа, только что вымытая голова, новенькая блузка, сквозь которую чуть ощущалось белье, выстиранное с кондиционером, и сверху всего этого – легчайший набрызг дневной туалетной воды.
