– Отлично, – говорит. – Спасибо! Ты меня проводишь?
Проводил я ее до аэропорта, потом на вокзале купил билет только до Москвы. Больше у меня денег не было. В Москве пришел к НН (он назвал имя-отчество знаменитого режиссера, у которого учился во ВГИКе), одолжил у него двадцать два рубля на билет до Алма-Аты… Как раз цена за плацкарт. Вот и все».
– А пожрать купить в дорогу? – спросил я. – Три дня ведь ехать!
– Жрать как-то не хотелось, – сказал он.
Вот и все.
Один читатель мне написал:
«А вот снял бы он фильм про все это!»
Ага! В начале 1970-х! Разбежались! Безыдейную печальную лирику? Про обманутую любовь робкого казаха на фоне Балтийского моря и рижско-вильнюсских черепичных крыш? Ах-ах, он истратил на эту буржуазную романтику все деньги, а потом она его бросила – и это все? Вы что, с ума сошли? А где жгучие проблемы современности? Где заводы и стройки, комсомольский задор, столкновение энергичного героя с замшелыми бюрократами? Где чистая и сильная любовь, наконец? Где все, чем живет и дышит советский народ? Не надо нам тут устраивать «Шербурские зонтики»!
В 1970-е снимать такой фильм было нельзя. Слишком рано. Не поймут, не воспримут, не оценят.
А вот в начале 1990-х, когда все вдруг стало можно, – странным образом оказалось, что снимать такой фильм все равно нельзя. Слишком поздно. Уже видели такое сто раз.
Увы.
«Завтра» превратилось во «вчера», так и не побывав «сегодня».
– Лет пять назад у меня был забавный разговор со случайным соседом в одном павильоне на водах, на одном скромном европейском курорте, – рассказывал Николай Петрович. – После второго стакана теплой сернистой водицы этот сосед поведал мне, что приехал слегка собрать себя в горсть – так он выразился – после одного долгого, сложного, изматывающего, но в итоге все же успешного судебного дела. По словам его и особенно по тону я понял: он хочет, чтоб я его порасспросил хорошенько, то есть сочувственно и неторопливо. Так вот. Сказавши, что мне тоже случалось проходить через жернова юстиции, я спросил, что это был за процесс и с кем он судился – ежели, конечно, он желает рассказать хотя бы вкратце.
– Ну и что там было, если вкратце? – Я понял, что теперь настала моя очередь расспрашивать.
– Вкратце! – засмеялся Николай Петрович. – Рассказ занял едва ли не два часа: он уселся поудобнее и начал, как говорится, ab ovo, с яиц Леды – так, кажется, выражались наши высокообразованные предки. Рассказал, что вырос в хорошем русском городе. Губернском, то есть областном. В небогатой, но вполне обеспеченной семье. Любящая мать, добрая бабушка, и дед, который скончался, когда моему визави было всего четыре года, так что в его памяти реальный дедушка до полного неразличения смешался с фотографией, висевшей над комодом, застланным кружевной салфеткой, на которой стояла вазочка с иммортелями.
Николай Петрович тоже был моим случайным соседом – но уже совсем в другом европейском курортном городе, на другой санаторской веранде.
– С чем, с чем вазочка? – переспросил я.
– С иммортелями. Это цветы, засушенные, желтые, – объяснил Николай Петрович и продолжал: – Вот такие трогательные и отчасти старорежимные подробности сообщил мне этот внезапный собеседник. В санатории люди делаются разговорчивы, почти как в поезде в старое время.
– Кстати, он был стар, этот ваш собеседник?
– Бог с вами! Это я стар. Возможно, это я так вспоминаю. Скорее всего, слово «иммортели» он и не произносил, сказал просто – «с сухими цветами». Про эти цветы была какая-то история. Дедушка их подарил бабушке незадолго до своей смерти, а она их засушила и поставила в высокую синюю вазочку перед его портретом – так он это описывал. Да, он был заметно сентиментален. Но, повторяю, совсем не стар. Даже скорее молод. Уж, во всяком случае, моложе меня. Слегка за сорок. Совсем один.
С женою он развелся еще в ранней молодости. Рассказал: это был студенческий брак, влечение молодых горячих тел, которые только что выскочили из-под родительских крылышек; детей не было. Второй брак также был краток и неудачен – даже не дотащились до регистрации: сошлись, съехались и через полгода расстались; то есть это был не брак, а попытка брака. После чего он оставил эти, как он выразился, затеи. Братьев и сестер не было – ни родных, ни двоюродных.
Что же касается отца, то о нем в семье вообще не заходила речь. Когда мальчик был совсем маленьким, мама плела ему привычные небылицы про папу, который был военный разведчик, потому и фотографий нет. Военная тайна! И погиб где-то далеко, то ли в Анголе, то ли в Афганистане – в какой-то горячей точке, как говорят у вас в России.
Именно «
