Обманщики полностью

«Действительно, давно! – подумал Мануэль Мартинес. – Двадцать два года назад. Тебе, девочка, было три годика. Ну или пять. Как это печально, однако. Зачем ты мне об этом напомнила? Да, конечно, ты не нарочно. Но все равно досадно».

Он на секунду остановился, она остановилась тоже. Он сильно вдохнул сизую струйку дыма, которая шла от ее тонкой кофейно-коричневой сигареты.

– Ах, как дивно! – Наслаждаясь запахом, он прикрыл глаза. Потом откашлялся. – Раз вы так цените мое хорошее отношение, тогда послушайте меня, высокоуважаемая сеньора Дюран.

– Просто Клара, сеньор Мартинес!

– Клара! Где проза? Я читал ваши наброски рассказов – могу точно сказать, что вы должны писать прозу.

– Я пробовала, да. Но… – Она поморщилась. – Но дальше двух страничек не идет. Даже не знаю почему. Хорошо. Попробую продолжить, раз уж вы советуете. Или не попробую. Может быть, все дело в возрасте? Проза – удел зрелых. А мне пока лучше даются стихи…

– Да ни черта они вам не даются! – почти возмутился Мануэль Мартинес; его укололо, что она опять как бы случайно намекнула на возраст. – Что это мы встали посреди улицы? Идемте. У вас очень милые стихи, но таких стихов тысячи! Десятки тысяч! Не сердитесь. Нужна проза. Возраст тут ни при чем. Сколько лет было Франсуазе Саган?

– Я очень ценю вашу дружбу, – сказала она. – Поверьте мне.

– Какая дружба? – Он по-настоящему разозлился. – Если бы вам было лет этак пятьдесят… Ну ладно, сорок пять. Ну в крайнем случае сорок, но уж ни годом меньше! Вот тогда мы, может быть, могли бы подружиться. А сейчас? Вам двадцать шесть, мне шестьдесят пять. Простите.

«Цифры, не оставляющие надежд, – подумал он. – Даже на дружбу».

– Я очень ценю ваше доброе, товарищеское отношение, – повторила она в третий раз. – Какая Франсуаза Саган? Мои рассказы не про изящных французов. Это про мой родной городок. Маленький, бедный, заброшенный город. Про голод и труд, про любовь и зависть. Про рабочий класс в эпоху кризиса! – вдруг звонко засмеялась она и как будто бы переодела маску и посмотрела на него чуточку игриво. – Да вы и не знаете, как я на самом деле пишу! У меня в столе лежит очень искренний эротический цикл. Десять больших стихотворений. По-моему, они прекрасны. Но никто их не оценит.

– Почему? – спросил сбитый с толку Мартинес.

– Потому что я скорее умру, чем дам их кому-нибудь прочитать.

– Вы же сказали, что цените мою дружбу? Нашу дружбу, так?

– Так, – кивнула она.

– Так дайте же почитать!

– Ни-ког-да! – отчеканила она. – Только после моей смерти.

– Жестоко! – сказал он. – Значит, для меня никогда.

– Кто знает! – Она пожала плечами. – Может быть, нынче вечером меня зарежет обкурившийся наркоман, когда я выйду из метро.

– Нет уж, давайте я отвезу вас на такси, раз такие мысли.

– Я шучу. – Она подошла к урне и выбросила погасшую сигарету. – Но на всякий случай я все-таки напишу завещание. Чтоб после моей смерти вам отдали конверт со стихами.

– Но поскольку мне, скорее всего, суждено умереть раньше, то прошу вас указать в завещании: «Мануэлю Мартинесу или его законным наследникам», – сказал он.

– Или законным наследникам, – кивнула Клара.

Они уже дошли до метро. До станции «Тирсо де Молина».

Она была необычайно красива – наивной и чистой средневековой красотой деревянных статуй из провинциальных церквей. Выпуклый оливковый лоб, нежная складка губ, точеный нос, густые, чуть волнистые волосы. Именно такая восковая маска покрывала ее лицо, когда она лежала в гробу. Казалось, что это на самом деле не журналистка Клара Дюран, а нетленные благоуханные мощи святой Клары.

Маска – потому что ее лицо было искалечено выстрелом из дробовика в упор.

Через четыре месяца писателю Мануэлю Мартинесу позвонил нотариус и вручил ему пакет со стихами.

Еще через два года в день ее ужасной и нелепой гибели писатель Мануэль Мартинес принимал у себя дома своего старинного друга, тоже писателя, Леона Каррихоса.

Мартинес подробно пересказал ему разговор с Кларой Дюран, а потом добавил:

– Я прочитал ее тайные стихи и понял, что зря я это все.

– Что «это все»? – не понял Каррихос.

– Дай я сначала расскажу тебе одну историю, – сказал Мартинес. – Жил-был в Германии коллекционер фарфора. Он собирал изделия какой-то маленькой, уже давно закрывшейся английской фабрики. В конце концов он собрал всё, что эта фабрика выпустила за полтораста лет. Сервизы и отдельные блюда и вазы, статуэтки, шкатулки… Слушай меня, не спи! Это очень важно!

– Я не сплю! – обиженно встряхнулся Каррихос. – Я слушаю со всем вниманием. Блюда и вазы, статуэтки и шкатулки, что там дальше?